Биография Произведения Письма Стихи Воспоминания Критика Галерея Рефераты
     
     
   
Грибоедов.net
Биография
Произведения
Письма
Стихи
Воспоминания
Критика
Галерея
Рефераты
Гостевая книга
   
     

Прочее:

 

Тынянов Ю.Н. - Смерть Вазир-Мухтара

Глава: I II III IV V VI VII VIII IX X XI XII XIII

ГЛАВА ПЯТАЯ

 

1

 

Фаддей с утра засел в Летнем саду. Он чувствовал себя очень приличным. На нем был новый сюртук, и он купил в лавке очки. Газета шла, журнал шел, он отдыхал сейчас в Летнем саду, все было в порядке.

Он чувствовал себя толстым, потому что новый сюртук был в обтяжку. И независимо поглядывал на статуи, как на молодых людей из другого, легкого и нисколько не мешающего ведомства.

 

- Эк, какой... Катилина, - отнесся он к одному мраморному юноше. Посмотрел на зеленые листья, просвечивающие на солнце, снисходительно, но не очень внимательно.

Ему хотелось сказать не то статуям, не то даже листьям:

- Эх-хе-хе. Так-то вот, молодые люди.

И очень хотелось, чтобы встретился какой-нибудь молодой литератор, совсем юнец, птенец, и подумал бы: Булгарин отдыхает, и он его сначала не заметит, когда тот скинет картуз, а потом подзовет и поздоровается и скажет:

- Э-хе-хе. Так-то вот, молодой человек. Гуляете?

Потом разговор перекинулся бы на последний бал у князя Юсупова, или, может быть, на заседание Общества любителей российской словесности, или на моды, и он сказал бы что-нибудь такое:

- Фамильяриться со старшими (или: со стариками, или: с портными) смерть не люблю и гнушаюсь всяким фанфаронством.

С утра уже, когда он надел новый сюртук в обтяжку, это навертывалось: фамильяриться не люблю, и потом о фанфаронстве, что он гнушается всяким фанфаронством. Это как-то сказалось уже утром, в Третьем отделении, куда он отнес большую и хорошо сработанную статью: "О направлении повременной литературы и литераторов", и теперь хотелось повторить это в более светском кругу, на вольном воздухе.

Потом бы он похлопал по колену молодого литератора и т. д.

Пока же он любовался безмолвной дракой двух мальчишек, которые, вдали от глаза сторожа, дрались в углу аллейки вовсю, пыхтели, обняв друг друга, но молчаливо - так, чтобы сторож не заметил. Оба проникли в сад незаконно.

Один уже пошатывался, и сопли были у него размазаны, а другой терпеливо мял ему нос.

"Так его, так его, притирай ему персону, моську", - мысленно кивал Фаддей побеждающему.

Он любил детские нравы.

Было лето, и, следственно, мог случайно забрести отдыхающий на даче человек, приехавший за покупками в город, и подумать: Булгарин отдыхает.

Он был счастлив, потому что гнушался фанфаронством.

Мог в Летний сад зайти даже градской голова, с которым он знаком.

Или произойти, наконец, высочайший анекдот: великий князь или царица пройдет по аллее, подумает: Булгарин отдыхает, а он ему или ей скажет:

 

- Ваше величество - или ваше высочество, - фамильяриться со старшими не привык и гнушаюсь фанфаронством, которое не чтит ни лет, ни заслуг, ни звания.

Тут на пороге показался человек с покупками. Он был малый и круглый, в белом жилете.

"Аполлон Александрович", - подумал Фаддей об одном пожилом литераторе.

Приближались ноги, они были кривые.

"Михаил Николаевич, - подумал Фаддей, из цензуры. Вот занесла нелегкая".

Черные усы двигались, как у таракана.

- Константин Константинович, ваше превосходительство, - произнес Фаддей с недоумением.

Родофиникин с покупками опустился на скамью.

- Отдыхаете? - спросил он у Фаддея, но не так, как этого хотелось бы.

- Устал очень за зиму, - огорчился Фаддей.

- Дела литературные?

- Я делами литературными, ваше превосходительство, прямо скажу, - сказал Фаддей с внезапным отвращением, - занимаюсь более из выгод коммерческих.

- Эх, господа литераторы, господа литераторы. Писем от господина Грибоедова не получали?

- Нет еще.

- Разумеется. И мы также. Ох, эти поэты.

- Фамильяриться со старшими не терплю, - сказал сдавленным голосом Фаддей, - и гнушаюсь фанфаронством, но уж если ваше превосходительство недовольны моим другом, то я не могу играть роли серальского немого и никогда не стану вести себя как кариатид. Позвольте узнать, почтеннейший Константин Константинович, в чем заключаются поводы для такого отзыва?

Грек был несколько ошарашен кариатидой.

- В чем? - спросил он желчно. - А в том, что я всегда был противником назначения чиновников молодых и пылких, а тем паче поэтов, на посты, от коих зависит участь государства. Все это зыбко... и подлинные намерения неизвестны.

- С моим образом мыслей я никогда не скрываюсь, - сказал Фаддей, - не скрывался и до гробовой доски скрываться не стану по моему характеру. Если бы мне нравился образ правления Северо-Американских Соединенных Штатов, то, не обинуясь, я поехал бы в Америку и поселился в ней. Поэтому, может быть, ваше превосходительство сообщит, где здесь зыбкость и в чем, по ва- шему мнению, подлинные намерения Александра Сергеевича?

Про Северо-Американские Соединенные Штаты у Фаддея сказалось так, из нелюбви к фамильярности, но грек даже насторожился.

- А я скажу, почтеннейший Фаддей Бенедиктович. А я скажу, в чем. Я все знаю. Не беспокойтесь - у нас есть частные известия, хотя Александр Сергеевич и не соизволил нам написать ни строки. Он более занят нежными сердечными делами, нежели служебными. Это первый пункт. На службу в Персию словно и не собирается. Что контрибуция не платится, - так на это плевать; что войско в Урмии и Хое остается, а у графа сил нет с турками воевать, - так на это плевать еще более; что, может быть, если б не этот месяц, в тифлисских воздухах проведенный с пиитическими намерениями, так Аббас-Мирза давно бы воссоединился, может быть, с графом противу турок, - так на это плевать трижды...

Тут уж Фаддей был ошарашен.

- Я не умею играть роли лакея, - отвечал он, - я не кариатид и не Катилина, и позвольте вам, ваше превосходительство, дать понять, что я не в темя бит и превосходно знаю смысл русской пословицы: кошку бьют, а невестке намеки дают...

- Те-те-те, - желчно прервал грек, - вы изволили упомянуть и о Северо-Американских Соединенных Штатах, и даже о Катилине, и я вижу, что вы имеете, может быть, дальнейшее понятие о том, что я считаю за намерения чисто пиитические...

Фаддей остолбенел. Объяснить чиновнику Американские Штаты, кариатид и Катилину утром и вдохновением - что было бы только чистой правдой - было трудно.

- Язык мой - враг мой, - сказал он добродушно, и его глаза заплыли слезами, - для литературного оборота, ваше превосходительство, случается приплести не то что Каталину, но и родного отца. Это я так, ни с села ни с города сказал. Готов пасть на колени и подтвердить крестным знамением.

- Ох уж эти мне литераторы, ох уж эти мне поэты, - сказал грек и опять превратился в отдыхающего с покупками немолодого человека. - А мы расхлебывай, мы расхлебывай.

- Убей меня бог, ваше превосходительство, - сказал Фаддей, вдруг прикоснувшись ко лбу, - не помню, послали ли вам уже последнего "Сына отечества" и получаете ли исправно "Пчелу"?

 

- Получаю, благодарствуйте, - ответил грек вяло и как бы смирившись. - Могу сообщить вам для газеты список подарков, отправляемых шаху персидскому, в Баку или в Решт, еще не решено, так как мнение об этом господина Грибоедова решительно неизвестно.

И Фаддей тут же вытащил большой карандаш и маленькую книжечку и стал записывать так тщательно, что ему говорил грек, как будто это были слова присяги.

- Имя ваше, почтеннейший Константин Константинович, можно упомянуть? - спросил он.

- Не нужно, - ответил грек. - А Александру Сергеевичу мы достанем такое высочайшее именное повеленьице - тифлисские воздухи покинуть.

Когда он скрылся за поворотом, Фаддей вырвал исписанный листок, с отвращением скомкал его, точно хотел тотчас швырнуть, и положил в карман. Он харкнул во всю мочь на дорожку и испуганно поглядел - ушел ли грек.

Потом горестно всплеснул руками и побежал домой писать письмо Грибоедову.

На углу он наткнулся на давешних мальчишек. Они опять безмолвно сцепились и пыхтели, и старший терпеливо мял младшему нос. Фаддей схватил их за шивороты.

- Если вы, пострелы, дикари, низкие твари, не уберетесь к черту на кулички, я городового кликну.

- Городово-ой!

 

2

 

ОТРЫВКИ ИЗ ЗАПИСЕЙ ДОКТОРА АДЕЛУНГА

 

1. Ресторация под названием "Прекрасный вид Кавказа". Нравы. Обращение на четырех языках: "Играете?", нем., фр. и грузинск. Г. Севиньи, выигрывающий крупную сумму денег, в сониках и на пароли. Я сел за стол. Проигрыш. Хладнокровие. Наблюдение за понтерной колодой: перстень с острым бриллиантом. Прокалывает две карты.

- Я более не играю.

- Почему?

- Потому что боюсь уколоться.

Смешное зрелище: человек, называющий себя маркизом, есть шулер.

2. Aquae distillatae

Menthol

Alcohol

Balsami capanini Syropi capillorum

 

Veneris

Aquae florum auranciori

Spiritus nitri dulcis

Faeti

Misce .

3. Comme les mots changent des notions . A. С. Г. в разговоре со слугою Александром - слово: скот. Разъяснил ему историю сего слова. Словарь Дюканжа - scot, scottum означает деньги, подать, побор (англо-саксонское наречие). Rome - scot - подарок денежный папе. Ср. pecuniae - деньги - pecus - скот по-латыни. Смех.

- Следовательно, Аббасов трон тоже скот?

- Разумеется. Не то скот, что скотина, но то скот, что деньги и дань.

- Но тогда, доктор, и все мы скоты.

- Не прекословлю.

4. Зван к больному. Не отказался, но без гонорария. Большое развитие любострастных болезней среди чиновников, передающееся туземному женскому населению. NB. Проверить, не обратное ли, что было бы всего любопытнее.

5. Июля 11-го. Задержка в жаловании.

Ночные туфли кавказские 3р. сер.

Табак бестаможенный 1р. сер.

Чубук 3р. сер.

На плоды ежедневно 10 к. сер.

6. Приглашение к ген.-губ. Сип. Конфиденциально. Интерес к животному магнетизму. Рак на хвосте. Стоял 1/2 минуты. Мой смех от фигуры рака. "Сила духа". Я: "В. пр-во уверены в том, что у рака есть столь сильный дух?" Система ускользнула у Шеллинга, а русские генералы ныне занимаются магнетизмом. Каково?! После рака вопрос медицинский, о мужской силе. Мой совет.

7. +54№. Толстота на востоке как первое достоинство женское. Общее любострастие тифлисское, нет ли причин в испарениях почвы? Или влияния солнца? Симпатия худых к толстым. А. С. Г. и jeune personne Daschinka . Был в привратном доме разврата. Более наблюдал.

NB. Необходимость введения maisons de tolerance  под лекарским надзором по образцу государств европейских.

 

8. Июля 20-го. Задержка в жалованьи. Объяснение с А. С. Г.

9. Открыл, что за А. С. Г. тайное наблюдение. Маркиз С., игрок. Если за министром наблюдение, кто наблюдает за наблюдателем? Организм государства как нерв наблюдения: не следят, следственно, лишь за вершиною. Не сообщил пока. Любопытно, что будет.

10. Письмо от Паррота. Готовится к экспедиции. Цель: восхождение на Арарат. Преимущество простых целей над неясными. Одинакая бесполезность обеих.

11. Опыт характера А. С. Г. Начать с простых движений, постепенно переходя к высшему (по Лафатеру). Шевеление пальцами, признак неуверенности. Снимает с рукава механически как бы пылинки. Легкая походка при длинных ступнях - признак неуравновешенности. Откидывание корпуса назад при беседе и, напротив, приближение носа к собеседнику. Плавность речи с несоответствующим выражением лица. Неопределительная сосредоточенность взгляда. Заключение, по Лафатеру: преступность!.. Ср. снимание пылинок с движениями леди Макбет, как бы моющей руку. Все же Лафатер должен в этом случае ошибиться.

12. Быстрый рост трактиров - признак растущей цивилизованности. Предпочесть ли естественное состояние?

13. Разговор с А. С. Г.

- Доктор, вы не похожи на немца. Это меня радует. Прошу прощения и пр. Я люблю русских, люблю свое отечество и пр.

- В. пр-во, я в этом не сомневался.

14. Замечаю, что во время войны люди, не подверженные военным опасностям и вдалеке, очень много говорят и испытывают как бы некоторое удовольствие опьянения. Лукреций: "Я со сладострастием взирал, стоя на безопасном берегу, на пловцов, кои гибнут в открытом море". Inde  - патриотизм и красноречие.

15. Из Индии в Турцию принесена новая зараза - колера морбус, происхождение и течение неизвестно + существующая уже чума.

16. Слышал в трактире любопытный анекдот о способе казней при генерале Ермолове. Повесили муллу в виду всего города за ноги. Сей был оставлен для позорища народу. Полагая, что казним за разноверие, обещался есть свинину. К концу полудня лишился зрения и, раскачавшись, ухватился руками за перекладину, сел на оную. Был стащен.

 

По докладу генералу Ермолову был повешен наконец за горло.

Рассказчик - грузинский чиновник. "Еще многое увидим".

Ныне вешают за горло.

17. Жалованье выплачено. А. С. Г. молчит о дальнейшем движении. Остановка в Тифлисе долговременая. Причины неизвестны. La jeune personne Daschinka? Впрочем, мне нет до сего дела. Имел столкновение с М[альцовым]. Слуга Александр - развратный молодой человек, коего не то что везти в Персию, но должно бы выгнать из дому тотчас же. Причины расположения А. С. Г. непонятны. Едва ли не самое неприличие слуги и вздорный его характер.

18. Был утром в немецкой колонии. Составлена par exellence  из сектаторов города Виртемберга. Живут 14 лет. Помнят отечество, но привыкли. Был угощен добрым немецким пивом. Любопытный анекдот. В одном доме находилась молодая девица лет 19, которая, быв похищена, бежала из персидского плена при помощи родственников. Пасмурный вид, в семействе чужая. С негодованием отвергает скудный достаток и со слезами вспоминает жизнь в гареме. Дика.

19. Писем из С.-Петербурга нет. Господин маркиз весьма услужлив, подарил кинжал, впрочем не имеющий цены. Нужно полагать, что желает выведать об А. С. Г.

- Как жаль, что вы не играете в карты, доктор.

- Я играю, но с болваном.

20. Графиня и Maltzoff. Порча нравов, как во времена маркизов, но более тайно. Крайне слаб в филозофических науках, не мнит (?) и слывет филозофом. Чуть ли не считает меня за лицо комическое.

21. Слух, что выезжаем на военный театр к шефу. Сожалею о согласии. Подвержен нервическому страху выстрелов. Спросил о петербургских словах: "несуществующее государство". - Ответ: Оно скоро, м. б., осуществится.

Дружба и занятие А. С. с губернатором, г. Завилейским. Слуга Александр был открыт в девичьей комнате, где имел обыкновение ночевать, и, по просьбе графини, высечен, но, по просьбе А. С., - слегка.

22. А. С. играл вальс собственного сочинения.

Я сказал о музыке как об искусстве непонятном, но действующем на организм.

Возражение А. С.:

- Я от музыки, как от женщины, требую изящности и легкости. Поэзия - дело другое.

Указал ему на счастливую фигурацию: сами пальцы набрели на нее, не вымышлена, но случилась в пальцах. Повторение в параллельном мажоре доказывает руку опытную, драматическую.

Но presto!  presto в средней части! В вальсе! Верх внезапности! Прыжок! варварство!

Слушал внимательно. Отнесся:

- Почему при ваших многообразных сведениях вы остаетесь неизвестны, мой милый доктор?

- Затем что их много.

Улыбка и потом некоторое недовольство.

- Доктор, вы не понимаете: я люблю дорогу, серые шинели, простую дорогу. А вечером - тепло и танцы.

К чему сказано, точно не понимаю.

Четвертый день ходит в туземном кафтане. Жалоба на болезненность дыхания. Предписал холодные водяные обтирания.

23. Получил письмо из СПб. Жаркое лето и множество театральных развлечений. А. С. в разговоре о Персии: "мое политическое изгнание". 100 р. сер. + прежде бывших 150 = 250. Теплота изгоняется теплотой: объяснение бараньих шапок у туземцев. Много смеялся уличной драке двух старцев.

24. Сказано А. С. о маркизе С.

Побледнел, сжал губы, сделался страшен и как бы в беспамятстве от бешенства. Через полчаса - музыка, смех, читал на память стихотворения.

 

3

 

Ему нравилась возможность выбора и безусловное покорство Нины.

Он смотрел на Дашеньку и на Нину, сравнивал их, и доступность обеих, о которой никто, кроме него, не знал, успокаивала его. Нина взмахивала ресницами на малейший его взгляд и тотчас же беспрекословно шла играть с ним на фортепьяно. Все подготовительные периоды кончились, и ему нравилось еще и еще оттягивать их. Ему нравилось, что доктор Аделунг с тревогою посматривал на него, а Мальцов, как неопытный, был доволен, словно он получил назначение не в Персию, а в Тифлис - к Елизе. В этом странном состоянии, на внезапной, непонятной для самого себя, тифлисской остановке, он часами просиживал над фортепьяно, словно старался извлечь из клавиатуры нечто совершенно ясное, решительное, рассеянно глядел на Дашеньку - и ужасал Прасковью Николаевну.

Вдруг он, все так же свободно и легко, помурлычет на фортепьяно и скажет ей: - Я хочу поговорить с вами, - и поговорит... о Дашеньке, а не о Нине, из одной рассеянности.

Ей уже нечто подобное снилось.

Завилейский писал, писал - и, когда встречался с Грибоедовым и пробовал говорить о проекте, Грибоедов говорил, даже как бы сочувствуя:

- Это очень любопытно.

Он был вежлив невыносимо.

 

4

 

Вечером он вышел из ахвердовского дома.

Прямо под ногами, внизу, на плоской кровле, двигались тени - плясали женщины под глухое подземное ржанье барабана - доли. Он оглянулся.

К забору, прямо против Нининой светелки, прижалась какая-то тень. Грибоедов рассмотрел пышный галстук. Молодой асессор смотрел на Нинино окно.

Грибоедов рассердился. Он хотел подойти к асессору и прогнать его, сказать, что это неприлично. Асессор его не замечал. Но, увидев асессорово лицо, Грибоедов остановился. Это было человеческое лицо невысокого пошиба, с усиками и баками, но оно так тянулось к свету в окошке, так забыло о самом себе, что Грибоедов сам стал смотреть в Нинино окошко. Там мелькали иногда: лоб, волосы, видны были движущиеся руки, но всего лица, всей фигуры не было видно. Нина в окно не посмотрела ни разу, она была чем-то занята.

То, что было в комнате, внутри, простою фразою: "Подай мне, Дашенька, ту книгу" или: "Мне надоело, Дашенька, мое платье", - то здесь, в обрывках и со стороны, получало особое значение.

И, глядя на полуоткрытый рот асессора, он догадался, что Нина необыкновенно хороша. Он знал об этом. Теперь он это понял. Барабан внизу бил глухо, безостановочно.

Он стоял как вкопанный.

Какой вздор Дашенька.

Только Нина существует.

 

 

5

 

Терем злат, а в нем душа-девица,

Красота, княжая дочь.

Грибоедов

 

Утром доктор Аделунг сказал ему о маркизе Севиньи, что заметил, как маркиз и один неизвестный ему чиновник, с которым доктор встретился у господ Кастеллас, следят за ним.

В час дня прибыла почта и привезла письмо от Фаддея. Фаддей писал о гневе Родофиникина.

В два часа дня он был у Завилейского, заставил прочесть весь доклад, сам написал две последние страницы и все исправил. Тут же Завилейский отдал писарю переписать доклад в трех списках. В три часа дня Сашка на базаре покупал верховых и вьючных лошадей. Он долго смотрел им в зубы, потом давал пинка лошадям в живот и так туманно, оголтело смотрел в жадные черные глаза продавцов, что они смущались и немного сбавляли цену. К общему удивлению, Сашка купил лошадей довольно сходно и удачно. Только две клячи оказались из рук вон плохи. Сашка взял их за карабахских жеребцов.

В три часа Грибоедов послал депешу графу Эриванскому с просьбой дать способы к нему пробраться и, вызвав Мальцева и Аделунга, сказал им собираться назавтра.

В четыре часа он был у Прасковьи Николаевны. Он был неузнаваем.

Севиньи сидел с Дашенькой, и один глаз его остановился, когда он увидел Грибоедова. У Дашеньки было выражение девушки, знающей, что ее любят.

- Маркиз, известно ли вам, что старшая ветвь Севиньи, от коей вы происходите, прекратила свое существование?

Севиньи осклабился.

- С каких пор, Александр Сергеевич?

- С сегодняшнего дня.

- Я не понимаю, - пробормотал маркиз.

- Дашенька, друг мой, оставьте нас. Итак, маркиз...

Севиньи стал вставать перед грузинским чекменем.

- Первый вопрос, обращенный к вам: что вы скажете о Греции, вашей родине? Например, о Морее, славящейся продуктами бакалейными?..

- Я не понимаю, - бормотал Севиньи с остановившимся глазом.

- Безо всякого сомнения. Вопрос второй: сколько полу- чаете вы за сведения о том, что я занимаюсь картежною игрою и состою в компании шулеров?

- Третий вопрос: кто вас бил в ресторации Матасси?

Слышно было, как белые фальшивые зубы били дробь.

- И четвертый вопрос: когда вы думаете покинуть этот дом навсегда?

Тут грек стал оседать, подаваться назад и сел бы снова в кресла, но Грибоедов двумя пальцами, почти не прикоснувшись, как бы схватил его за шиворот, и грек не смог сесть в кресла.

Потом Грибоедов быстро отбежал к двери и распахнул ее.

Медленно, с трудом, почти торжественно грек проходил в дверь.

Грибоедов следил глазами за ним - от кресел к двери.

На пороге грек мотнулся. Он стал вытаскивать что-то из кармана - верно, карточку, - нашел ее и протянул Грибоедову, как нищий протягивает прошение. Двумя пальцами взял Грибоедов эту карточку и пальцами же не сгибая руки, сунул греку в карман.

- Прошу.

Дверь захлопнулась.

Прасковья Николаевна выбежала, смотрела, не знала, что случилось.

Грибоедов смеялся.

- Я подвергнул его острацизму...

Она схватила его за рукав и пробормотала:

- Александр, Александр... Пойти к Дашеньке.

Грибоедов остался один.

Этот дом был его домом.

И обед, утихомиривающий все потери и все радости, потому что люди, теряющие родных и приобретающие их, все-таки обедают, - этот обед ничего не изменил.

Он смотрел на заплаканную Дашеньку, которая плакала из-за него, и ему хотелось прижать ее, растрепать ей волосы, почти по-отцовски.

Прасковья Николаевна, почему-то радостная, много говорила, но не о новостях, не о Сипягине, а о том, что было перед глазами, - о цветах на столе, и потом о своих рисунках - она рисовала, - что цветы ей не удаются, роза не удается, оттенка неуловима.

Предстояла встреча с Паскевичем, путь обходом через чуму, будущее государство.

А здесь был его дом.

И тут впервые он осмелился посмотреть на Нину. Она смотрела на него испуганная, она оседала перед ним, почти как грек, опускалась перед ним, тяжелая, со ртом, который вдруг стал большим и раскрылся. Она была похожа на Леночку. И вместе с тем - она была и давешним комнатным, асессоровым виденьем.

Выходили из-за стола.

Грибоедов взял ее за руку и сказал просто:

- Venez avec moi, j'ai quelque chose a vous dire .

- Что?

Дальний отголосок грузинской речи был в русском слове. Она послушалась его, как всегда. Он пойдет, усадит ее за фортепьяно. Он будет ее учить.

Он пошел с ней через сад, ничего не говоря, словно никем не видимый. Оба они вдруг и сразу уклонились к ее дому, к дому князей Чавчавадзе. Они взошли в комнату.

И дальше идти было некуда.

Нина заплакала беззвучно, слезы стали течь из тяжелых круглых глаз, она засмеялась.

 

6

 

Их благословили. Потом, вечером, княгиня и Прасковья Николаевна долго сидели на крыльце и говорили тихо, очень тихо, опустошенные и уставшие, словно это они опять выходили замуж, или как будто умер в доме человек и начиналась непонятная радость последних одеваний.

В темном закутке, на окошке сидели Грибоедов и Нина, и он повис у нее на губах.

Они сидели час, и два, сидели всю ночь. Он учил ее целоваться, как раньше учил музыке, и тут тоже был тот же иноземный, детский отголосок, что в ее речи, что в ее игре.

 

7

 

Перед отъездом он сел и своим косым почерком, очень свободно, написал письмо Родофиникину.

"Милый Финик, - хотел он ему написать, - пикуло-человекуло, финикуло, я вас знаю, мать вашу дерикуло, и плюю, милейшая букашка, на вас и на вашего сына. Желаю тебе, Финик, заболеть чумою, выздороветь и помнить преданность беспредельную Александра Грибоедова".

Вместо того он написал:

"Ваше превосходительство. Покорно благодарю за содействие ваше к отправлению вещей моих в Астрахань. Но как же мне будет с посудою и проч. ? Нельзя же до Тейрана ничего не есть. Здесь я в доме графа все имею, а дорогою не знаю, в чем попотчевать кофеем и чаем добрых людей?.. Теперь поспешаю в чумную область.

("Не хотите ли и вы... ")

По словам Булгарина, вы, почтеннейший Константин Константинович, хотите мне достать именное повеление, чтобы ни минуты не медлить в Тифлисе. Но ради бога, не натягивайте струн моей природной пылкости и усердия, чтобы не лопнули.

("А не то неприятностей от Паскевича не оберетесь".)

Примите уверения в непритворном чувстве...

("Каком?")

... уважения и преданности беспредельной.

Вашего превосходительства.

("пикула-человекула") всепокорнейший слуга А. Грибоедов".

И - на коня.

 

8

 

РАЗГОВОРЫ ГЕНЕРАЛА СИПЯГИНА ВЕЧЕРОМ ТОГО ЖЕ ДНЯ ЗА БУТЫЛКОЮ ВИНА С ПРИЯТЕЛЕМ ПОЛКОВНИКОМ

 

Я человек без предрассудков. Я - тактик. Я - стратег. Вот кто я.

Из областей военного красноречия я, например, какую предпочел? Стратегическую: просто фигуры страстей. Восклицание и возглашение - это вот фигуры. "Россияне, россияне, Петра Великого забыли!" - или: "Что, например, видим, что делаем? - Петра Великого погребаем!" Хотите верьте, хотите нет, - но вот представляю себе ясно: колесницы, войска, и вот везут покойного императора, и действительно вот - россияне! Петра Великого забыли!

Я в своей книге "Руководство для егерей" должен был написать, чтобы застрельщик не торопился. Ну, напишешь так - кто это запомнит? А я написал, пожалуйста.

Вопрос: Должен ли застрельщик торопиться при стрелянии?

Ответ: Нет, и напротив того.

Потому что это прямо идет в душу, поэтому и запомнится.

 

Или вдумайтесь, полковник, в эту фразу: "Горы есть ключ к овладению плоскости". Тут ведь, если хотите, вся кавказская стратегия заключена в одну фразу, в единое слово: ключ.

Или: наружный вид имеет большое оказательство. Ведь об этом, если хотите знать, никто не думает и не заботится. А в наше время, при покойном Александре, которого, кстати сказать, россияне тоже позабыли-таки, это было все. Le moral est bon  - и побеждали.

В Паскевича я не верю. Он озирается, и в этой черте - весь как на ладони у вас. Суворов озирался? Нет, Суворов не озирался. Милорадович озирался? И Милорадович не озирался.

 

Светило дня и звезды ночи

Героя видят на коне!

 

А у нашего графа бегают глаза. Уверенности нет, веры нет. Le moral est mauvais . Вы знаете, как Ермолов его прозвал? Граф Ерихонский. Как же, мне из Петербурга писали.

И я жду терпеливо событий. Правда-матка скажется, наша правда, солдатская. Я послал ему сегодня пакетец: иностранные газеты.

Пожалуйста - "Journal des debats" пишет: генерал Паскевич, талантами не одаренный, просто счастлив, удачлив, и всюду помогают ему les gens du malheur , господа сенаторы, те, что на Сенатских площадях в декабре танцевали.

Я эти места карандашом обвел, в числе прочих разумеется. Пускай его поерихонится.

Я им удивляюсь. Как человек, как военный, как сын отечества - я им удивляюсь.

Сидит у него артиллеристом Бурцев, отличный полковник - и все решительно делает. А он ведь тоже, знаете, из стаи славной. У меня о нем вот такая тетрадь наблюдений. В солдатах - офицеры, инженеры - тоже все за него делают. Слава отечества им дорога? Плюньте, дорогой полковник, плюньте, дуньте и перекреститесь. Россию они готовы моментально на месте уничтожить. Им слава отечества важна? Нет - просто им выслужиться смерть хочется, шкуру меняют, часа ждут. А потом извольте - тут как тут!

И вы думаете, полковник, - дураки? А вот и не дураки.

Вы думаете здесь, например, господа тифлисцы, молодежь тифлисская, они довольны? Ну, а я этого не думаю. Только на балах изображаю это довольство всеобщее. И вот это уж пусть умрет с вами, полковник, и за дверь не выйдет: милейший наш губернатор, мой юный наперсник, господин Завилейский, - он кто такой? Нет, вы скажите, полковник! Кто такой господин Завилейский? А я скажу, пожалуйста. Господин Завилейский - поляк! Польша! Сейм народовый!

Ведь тут такое получается взаимное сосредоточение и узел, что, хотите верьте, хотите нет, а ждешь: действительно вот - возьмет да и грянет!

Тут такая логистика нужна!

Я вот сегодня одного коллежского асессора заарестовал. Пишет в письме к приятелю - и как будто ничего тайного: "Влюблен, мол, в деву гор и жду часа". Но прислушайтесь, полковник: де-ва гор. Это что? Что это такое - дева гор? Что это за час такой, скажите, полковник? И чего его ждать, часа-то? А вот то-то и есть. Тут под девой гор, может, целое общество скрывается.

Скажу вам, как старому другу, с которым на поле брани, слава тебе господи, рядом стоял, - я знаю каждый их шаг. Я, но не Паскевич. Я затем здесь ведь главным образом и поставлен.

Но он чего требует? Он требует, чтобы я ему все свои рапорты посылал. Ну-с, а завтра потребуется, скажем, о нем самом рапорты писать? Так что же, и их ему направлять? Пожалуйста, подождет. Кто в деле, тот в ответе.

Я ведь понимаю, куда он метит: дескать, солдаты гарнизонные в крепостное состояние обращены, командирам дома строят, сторожами служат. Это у меня. А где тут крепостное состояние? Это городское благоустройство. Ну, а у самого- как христолюбивое воинство кормится? С небеси манна падает? Нет-с, кур да баранов побирывают, мародерством воинство-то промышляет. У меня ведь не его реляции имеются: "Ура! Фельдмаршал Суворов!" - я глаз свой далеко кидаю.

Ведь даже над Муравьевым, очень, очень близким лицом, приходится иметь наблюдение. Действительно, много-то ведь Муравьевых замешаны. Может, и в однофамильце кроется. Это хоть и странно, а однако же довольно вероятно.

Но за всем тем скажу вам: я устал.

Я ведь века Александра человек. Я тактик, но я устал. Мне хочется иногда, хотите верьте, хотите нет, забыться или даже пасть со славою. Вы не верите, полковник, что я задаю балы с политическими целями, как я, кажется, намедни вам говорил. Конечно, и это есть, но главное то, что я устал.

 

Просто все неверно и колеблется. Я, может быть, разучился понимать людей.

Бросаюсь в поэзию - я ведь очень люблю стихи - и что же нахожу? Падение вкуса. Я люблю одни баллады Жуковского. Есть у меня рукопись Александра Сергеича, нашего жениха.

Прочел и бросил ее, полковник, в стол.

Я люблю смеяться - пожалуйста, мало ли сюжетов? Боккачио, например. Как загонял монах дьявола в ад девице. Это прекрасно, полковник. Неужели вы не читали? Я вам дам книжку. Но я прочел Александра Сергеевича комедию и поразился. Есть смешные положения, удачные портретцы, и кой-кому достается так, что любо. Но ведь уж над всем, над всем смеется без конца и без краю. Гвардия ему не нравится, видите ли, уж гвардия ему смешна стала. "Гварди-онцы".

Это смешно? Это плоско.

Теперь к Паскевичу ускакал. Вдруг объявление о помолвке и вдруг скок. Я ему дал двенадцать казаков, пусть едет. Мне что? Эти его проекты о Закавказье! У меня есть сведения, весь этот проект читал я, в донесении разумеется, но, хотите верьте, хотите нет, я над ним заснул.

Скучнейшие фантазии, как будто человек сидел, сидел, писал, писал, и все это ему приснилось.

И все-таки, полковник, вы знаете, кого я уважаю? Его. Все-таки. Все-таки уважаю.

В нем есть свободный тон, старый, московский. Он говорит свободно. Если хотите знать, я люблю его, полковник.

Я не тактик и не стратег, я хочу любви, мой любезный друг, и хочу свободной молодежи, чтоб они целовались, чтоб они плодились, черт их возьми совсем, чтоб они смеялись.

 

Эвоэ! - и неги глас!

 

Пускай он женится на девочке, пожалуйста. Выпьем за его здоровье.

За здоровье новобрачных, ура!

Я и вас, полковник, люблю. И помяните меня добрым словом, когда меня не станет. Пускай обо мне болтают тогда.

Взвод, вперед!

 

Сипягин - грудь полков!

О, сколь он ужасает!

 

Помните, полковник?

А теперь помогите мне встать с кресел.

Я сам, кажется, не могу. Я употребил.

 

 

9

 

Грибоедов шпорил коня. Конь похрапывал, поднимаясь на отвесную гору.

Война не пахла кровью, она пахла хлебом. Он втягивал в ноздри ее плотный запах.

- Отчего здесь пахнет хлебом? -спросил вдруг доктор.

Он трясся на лошади, как мешок с мукой.

Мальцов, стараясь прирасти к седлу и прыгая в нем, взглянул на доктора иронически.

- Это пахнет кровью, - сказал он значительно.

- Нет, верно, что хлебом, ваше благородие, - сказал линейный казак. - Извольте поглядеть: ямы.

Действительно, откосы при дороге были изрыты большими рытвинами.

- Это след ядер? - спросил важно Мальцов.

- Нет, зачем ядер. Сюда еще ядра не долетали. Это стоянка была. Это печка такая. Копачи на стоянке роют ямы, вот и свод и под. В другой ямке набьют колушков, смажут клейстером - вот квашня. И хлеб пекут. И еще кваску заведут.

И этот теплый хлебный запах, державшийся в теплой, накаленной земле, - было первое, чем встретила Грибоедова война.

Он чувствовал потребность заботиться о докторе, не умевшем ездить на коне, и даже о Мальцеве, который думал, что это - первое "дело", и едва ли не воображал, что воюет.

Проект у Паскевича пройдет; он вернется и женится на Нине. Или проект не пройдет - он вернется и будет жить с Ниной отшельником, еремитом в Цинондалах. Это имение Нины, там тонкий, синеватый воздух, трава, виноградники, и с балкона видно, как бежит Алазань, прохладная. А здесь горы и жара.

А в Персию он не поедет и не хочет о ней думать: вещи ушли в Астрахань - дурак Финик услал, верительных грамот нет пока - император где-то на Дунае.

- Мы и бани, ваше благородие, в яме складываем, - говорил старший казак доктору. - Камелек из камня, бурьян запалим или кизик. Сверху - палатку, снизу дерном покроем. На палатку ведра три воды вылить, чтобы пар не выходил, и очень хорошая, легкая баня бывает.

Они взобрались на самую крутизну Безобдала, и тут их встретила ночь и гроза с черными тучами, фиолетовыми молниями, громом и ливнем. Они вымокли до костей. Доктор разделся догола, сложил платье и лег на него животом, охраняя от грозы. Казаки не смеялись, но Мальцов багровел от стыда за его поведение.

К Гумрам подъехали в семь часов дня.

В Гумрах уже было тревожно.

Сообщение с главным отрядом было прервано, появлялись пыльные и какие-то закопченные, дымные верховые, передавали, что граф оставил Карсский пашалык и с тылу его теснят турецкие партизаны, что была стычка у Черноморского полка в горах, за Арпачаем, и исход неизвестен.

Мальцов спросил у Грибоедова, краснея:

- Неужели поражение?

- Не думаю, - ответил Грибоедов спокойно, - так всегда.

Здесь, в Гумрах, война уже не пахла хлебом. Гумры - большое селение - было еще разорено персидской войной. В пустыне бесстыдно торчали печи и трубы, как внутренности несуществующих жилищ. Кошки, худые от голода, бегали по пепелищу. Одичалые ротные свиньи, которых защитил коран - их не резали персияне, - поднимали кверху черные рыла среди развалин.

Небольшой дом был русской квартирой. Другой небольшой дом - карантин.

В Гумрах он получил записку от Паскевича:

"Иду под Ахалкалаки. В Гумрах комендант даст вам безопасный конвой при одном орудии. Жду".

Война и спешка удивительно способствовали краткости и даже красоте слога: "Иду под Ахалкалаки".

Переночевали в Гумрах, видели, как бегают карантинные стражи в длинных балахонах, с курильнями, похожими на кадила, и утром выехали.

Под Гумрами сразу наткнулись на отряд: две роты Козловского полка, две Карабинерного и сто человек выздоровевших шли к главному корпусу и не знали, где он.

Грибоедов скомандовал им "смирно!" - и взял их под команду.

Он ехал с двенадцатью казаками да еще двенадцатью гумринскими кавалеристами, за ними шла пушка, а за пушкой - его войско.

У него уже было свое войско.

Сзади трясся обоз - арба с припасами, и в ней сидел статский человек - Сашка.

На каждом шагу на них могли напасть и уничтожить.

И каждый шаг коня был легкий, отчетливый.

Двадцать пятого июня они пробрались в главную квартиру, в Ахалкалаки, к графу Паскевичу.

 

 

10

 

От этого человека зависели две кампании - с персиянами и с турками, а стало быть, участь России в Азии, и больше: участь новой императорской России, участь Николая.

От него зависела жизнь и смерть всех русских армий, жизнь и медленная смерть разжалованных за декабрь людей, о которых он писал донесения императору. От него зависела жизнь Кавказа, его устройство. От него зависел проект Грибоедова.

У Ермолова никогда не было такой власти.

Присмотримся к этому человеку.

Он был из тех людей, которые появляются на свет раньше своих предков. Он был выскочка, и знатность его была нова. Предок его, Цалый или Чалый Пасько, выехал с домишком и животом еще при царе Горохе из Польши. Этот генеалогический предок появился на свет, когда молодой Паскевич был сделан пажом, а раньше его не было. Раньше отец Ивана Федоровича Паскевича был мещанин полтавский. И именно он, а не Чалый Пасько обладал смелостью и денежным капиталом, которые передал сыну-полководцу.

Мещанин Федор Паскевич со товарищи взял при Екатерине поставку соли из крымских озер и через сильного человека добился от казны многомиллионных задатков "во ограждение от падежа волов". Волы остались живы, а соль была не доставлена. И мещанину Федору Паскевичу со товарищи угрожали взыскания и, стало быть, либо нищета, либо посылка на каторгу. Тут-то он и вознесся. В Петербурге он выказал такое ласкательство, такое придворное проникновение и быстроту денежного действия, что и ему и товарищам его простили и недоставленную соль и миллионы. И вся Полтава праздновала победу Паскевича, потому что это был подлинно Полтавский бой: почти все обыватели Полтавы участвовали в соляной поставке. И в скором времени у старого украинского мещанина появился предок Цалый Пасько, старый польский шляхтич, и Федор Паскевич через посредство все того же наружного оказательства и придворных проникновении поместил своих сыновей в Пажеский корпус. Мальчиком Иван Федорович служил камер-пажом при Екатерине. Он стал придворным офицером. Как новый человек с простым чутьем, он понял, что высший секрет придворных успехов вовсе не в тонкости и лести, а в грубости. Она называлась прямотой и откровенностью, и такой человек становился нужным двору, всегда втайне неуверенному в том, что творится за окном, - и легковерному. Под командой Паскевича служил великий князь Николай, и Паскевич выговаривал ему, покрывая его вины перед Александром, подозрительным, придирчивым и не терпевшим брата. Так он умел отличиться и приобрести заслуги заранее.

Он сопровождал великого князя Мишеля в путешествии и кричал на него. Он был человек отличной военной удачи, с грубым голосом и повелительными, короткими жестами.

Он был вовсе не бездарен как военный человек. В нем была та личная наблюдательность, та военная память, которая нужна полководцу. В молодости, в 1812 году, он взобрался первым на стену крепости и был ранен. Когда французы стреляли в лоб, он подумал: как было бы хорошо, если бы сзади и с боков палила в них русская артиллерия. И эта память ему пригодилась: он стал выдвигать на первое место артиллерию. Он был и неглуп по-своему - он понимал, как люди смотрят на него, и знал императора лучше, чем сам император. И он знал, что такое деньги, умел их употреблять с выгодой.

И вот все знали о нем: он выскочка, бездарен и дурак. Дураком его трактовали ближайшие люди уже через день по отъезде от него.

В петровское время умный князь Куракин сказал бы о нем: "Превеликий нежелатель добра никому". В Елизаветино время о нем сказал бы Бестужев-Рюмин: "Человек припадочный (случайный) и скоропостижный". А Суворов скрепил бы петушиным криком: "Человек предательный! Человек недальний!" Ермолов же звал его Ванькой и графом Ерихонским.

Никто не принимал его всерьез. Только у купцов висели его портреты, купцы его любили за то, что он был на портрете кудрявый, толстый и моложавый.

Есть люди, достигающие высоких степеней или имеющие их, которых называют за глаза Ванькой. Так, великого князя Михаила звали "рыжим Мишкой", когда ему было сорок лет. Ведь при всей великой ненависти Паскевич ни за что не мог бы назвать Ермолова, всенародно униженного, Алешкой. А его походя так звали, и он знал об этом. И сколько бы побед он ни одержал, он знал, что скажут: "Когда удача! Что за удачливый человек!"

А у Ермолова не было ни одной победы, и он был великий полководец.

И Паскевич знал еще больше: знал, что они правы.

Самая наружность лишила его места среди великих полководцев. Небольшой, розовый, колбаской нос, заботливо отпущенные лихие усы и баки и выпуклые глаза. Он был из посредственного теста, ему не хватало лишних черт, которые создают героев.

Как человек новой знатности и придворный, он говорил почти всегда по-французски. Русская же речь его была отрывиста и похожа на ругань.

С ужасом иногда он чувствовал, что действительно удачлив, что в его славу полководца замешался все тот же Цалый Пасько, которого никогда не бывало.

Елиза довершила дело. Она была московская барыня и понимала его совершенно. Щурила на него глаза и цедила сквозь зубы: "Вам следовало бы, друг мой, поменьше спать после обеда".

И вот, когда он уяснил себе, как понимает его Елиза, он стал бояться ее как огня и стал тем, чем был: превеликим нежелателем добра никому.

Он был занят недоверием к окружающим. Он все высматривал, не смеются ли над ним. Был нерешителен, колебался во всех военных планах, а жесты его были короче и повелительнее, чем надо бы, и крики на подчиненных грубее, чем у человека власти. Он растерял свои военные познания, свою военную память на этой недоверчивости и боялся неудачи, когда у него случались только удачи. Он забыл, что сам восставал против излишней военной выправки, и недоверчиво косился на строй, требуя выправки, потому что придирчивость - грозное свойство и заставляет забывать о человеке, который придирается.

Он прогнал из армии всех ермоловских насмешников и заменил их разноплеменными хищниками. Влиятельные лица, окружавшие его, были: корнет Абрамович - поляк, еврей или татарин, заведовавший его конюшнями; старый доктор-итальянец Мартиненго, шарлатан с поддельным аттестатом; испанский полковник Эспехо, которого, неизвестно почему, прозвали Екимом Михайловичем, и Вано Карганов, замешанный в дело о фальшивых княжеских документах, - армянин, которого звали Ванькой Каином.

Как же он побеждал?

 

11

 

Может быть, именно оттого, что он был плохой стратег.

Он так колебался, он был до того нерешителен, и вдруг отчаянно смел, так часто менял план одного и того же движе- ния, что путал все неприятельские планы. Карл Австрийский писал по окончании кампании Паскевичу, что он с редким умением путал стратегические принципы. Умения большого, может быть, здесь не было, нерешительность и внезапность были подлинные, - но они пригодились и привели к удаче.

За Паскевича побеждала необходимость.

У него было много денег и мало войска. Война была объявлена сразу же, без отдыха, вслед за персидской кампанией, и нельзя было подготовить обозы в достаточном количестве. И вот вместо тяжеловесных магазинов брали у жителей легкие арбы, которые были способны передвигаться по каким угодно крутизнам.

Население кавказское ждало случая, чтобы восстать. Тыл был не обеспечен. И поэтому в первый раз в русском военном деле главными были не пули, а деньги.

За исключением курдов, у которых просто брали, за всякую реквизицию платили.

И в первый раз - потому что было мало войск и много денег и артиллерии - родилась колонна, и было оставлено каре в действиях против турецкой кавалерии.

Миних во время императрицы Анны строил войска сплошным прямоугольником: кавалерия в центре каре и с фриза, артиллерия - по углам, пехота - штыками во все стороны.

Так было легко защищаться и трудно нападать.

Румянцев убрал поэтому лошадей с фриза и разбил армию на несколько каре: при Ларге было пять каре и главное - на главной линии; при Кагуле пять каре в одну линию, с кавалерией в интервалах.

Суворов нашел, что такой строй неспособен маневрировать. При Рымнике было шесть каре, по два батальона в каждом, с кавалерией на третьей линии.

В своих "Беседах с солдатами" Кутузов писал:

"Каре против мусульман, ни одной колонны. Но при перевесе врага - каре должны соединяться в колонны".

Такой порядок был гибче, но все в нем зависело от храбрости пехоты.

Артиллерия, разбросанная по углам, теряла три четверти своего огня.

Паскевич не доверял храбрости пехоты, он полагался на деньги и на ядра.

Поэтому он разделил войска на колонны по трем линиям: в первых двух - пехотные колонны с артиллерией в центре, в третьей - кавалерия, тоже с артиллерией в центре.

 

Турецкие бешеные атаки встречали глубокие колонны; пока они врубались в них, артиллерия без помехи их решетила.

Это не было планом, это было необходимостью. А необходимость эту понял не Паскевич.

Ее понял человек, о котором Паскевич просто-напросто молчал: полковник Иван Григорьевич Бурцов, "из стаи славной".

Случайность и необходимость рождали новую войну, дурные качества полководца делали Паскевича полководцем нового типа.

Бурцов был его главным артиллеристом и, будучи начальником траншей, взял Карс. Ему помогал солдат Михаил Пущин, военный инженер. Миклашевский командовал прикрытием. Победу довершил полковник Леман. Коновницын был квартирмейстером. Обер-квартирмейстером всего Кавказского корпуса был Вольховский. Всю корреспонденцию безграмотного графа вел сотник Сухоруков. Все были ссыльные.

Паскевич был полководец, которым руководили политические преступники.

Большим его военным качеством было то, что он умел ими пользоваться. Выбросив ермоловских людей на улицу, окружив себя международным обществом хищников, он пользовался политическими преступниками. Его любимец испанец Эспехо потребовал за исправление дороги на Карс через Мокрую Гору - сто тысяч рублей. Паскевич не доверял ни солдатам, ни полковникам, ни даже Елизе. Он боялся всех и всего.

Он послал солдата Пущина проверить полковника Эспехо. Солдат Пущин нашел в три дня другую дорогу. За это Паскевич ругал его полковнику Эспехо и обещался отдать под суд.

Доверяя им военные дела, он доносил на них в С.-Петербург.

"Journal des debats", который Сипягин послал графу, был прав: в удаче повинны были люди декабря.

Так побеждал граф Эриванский.

 

12

 

Белая высокая палатка возвышалась над серыми, как бык над барантой, стадом овец.

- Покровитель мой, бесценный покровитель мой, - сказал Грибоедов и опустил голову.

 

- Ну-ну, - поцеловал его в лоб маленький Паскевич. - Здоровье как? Елиза?

Он усадил его. В палатке было просторно и чисто. На столе лежали бумаги.

Грибоедов достал пакеты.

- От Завилейского...

- От Сипягина...

Паскевич, нахмурясь, сорвал печати и стал бросать бумаги на стол. Потом отодвинул их, не читая.

- Как ехали?

- По вашей милости, благодетель мой, превосходно. А по дороге привел к вам войско.

Паскевич поднял брови.

- Отряд заблудился, я его взял под команду и привел.

- А, - сказал Паскевич, и через минуту улыбнулся. Он был рассеян и недоволен.

- В Петербурге что?

- Только о вас, граф, и говорят.

Паскевич перестал дергать ногой.

- Государь так вас любит, вспомнил, как вы в Вильне с его величеством на брюхах лежали над картами и ругались.

Паскевич улыбнулся по-настоящему. Лицо его стало почти красивым.

- Ну-ну, - сказал он тонким голосом. - Что ж, помнит еще.

- Все полно вами. Аллилуйя поют.

Паскевич перестал улыбаться.

- Все в друзья полезли. Даже Бенкендорф.

- Ага! - усмехнулся Паскевич.

- Как вы воюете, Иван Федорович? Пушкин бесится, хочет ехать к вам.

- Ну что ж, пусть едет, - сказал Паскевич. - Мм... да, - размялся он, - воюю. Людей нет, начальники избалованы. Все начинаю снова. Ну да авось-либо. Ну, а вы - министр?

- Вашею милостью, граф.

- Погуляли?

Грибоедов почти не улыбнулся, и Паскевич вдруг захлопотал.

Грибоедов был похож на Елизу.

- Да, теперь вам в Персию ехать надобно. Дело трудное.

- Да уж гаже и быть не может.

- Да, - сказал Паскевич поспешно, перебивая, словно наступая кому-то на ногу, - так вот, изволите видеть, попро- шу мне именно обо всем доносить. В Петербурге дело мало разумеют.

- Нессельрод сетует несколько на медленность действий.

Паскевич побагровел.

- А вот бы ему ко мне на помощь идти. Медленность. Тут полки повернуться не умеют. Много он в тактике разумеет, свинья. И покорно прошу доносить мне первому, а их извещения сообщать.

Он постукивал о стол красным кулачком.

- Касательно же Персии: деньги нужны мне. Я ведь не бог, без денег воевать не умею. Нужно вам ехать.

- Я полагал бы, граф, что здесь, в Тифлисе сидючи, я с них более денег смогу получить. А как туда прибуду, дело уж будет другое, они торопиться перестанут, и я вдруг окажусь у них заложником.

Паскевич подумал и вдруг погрозил ему пальцем.

- Ну да, - улыбнулся он покровительственно, - оставьте. На месте виднее. Вторая статья - истребите вы мерзавцев этих там, дезертёров. На всю Европу срам. При Ганже весь ихний правый фланг деэертёры были. Вывести их надобно. И перепороть. Pas de quartier .

- Нессельрод главным почитает, чтоб отряд Панкратьева из Урмии и Хоя освободить, по уплате, и к вашей армии присоединить.

- Оставьте Нессельрода. Я эту войну веду, а не Нессельрод. Пусть Панкратьев в Хое и сидит. Не нужно мне его отряда. У него солдаты избаловались, чуть не те же дезертёры. Он мне всю армию запаршивит.

Он постучал пальцем по столу.

Он смотрел рассеянно на Грибоедова и на пакет с газетами.

Вошел адъютант, розово-смуглый, с черными усиками, Абрамович.

- Ну, тут без церемоний, - сказал Паскевич, еще сердитый и только через секунду улыбнулся неохотно, - погуляйте. Палатку разбили уже? Ну-ну. Мы еще поговорим. Гуляйте осторожнее, сюда долетают пули.

Вот она, власть - в этом рыжем маленьком толстяке, вот эти сосиски пальцев и колбаски бакенов, ставшие уже несмешными. Вот он держит судьбу России в своих коротких пальцах. Как это просто. Как это страшно. Как это упоительно.

 

 

13

 

Вечером черное небо обняло, как руками, баранту палаток, и, как обиженные, загорелись постовые фонари. Грибоедов сидел у Паскевича.

Паскевич был взъерошен, ослеплен.

Грибоедовский проект он выслушал, однако, по привычке внимательно.

- Этот мерзавец, - сказал он вдруг, - поглядите, что он отчеркнул.

Он протянул Грибоедову "Journal des debats" и какую-то английскую газету.

"Полководец без храбрости и плана", - читал Грибоедов.

- Меня знает император, и я плевал на господ Сипягиных. Я все знаю. Я ревизию назначаю над ним. Растратил, негодяй, восемьсот тысяч. Второй герой... крашеных мостов. Завилейскому передайте благодарность за донесение.

... Все, что вы говорите, Александр Сергеевич, - сказал он все так же брыкливо и печально, - меня уж давно занимает. Пора унять мерзавцев. Я бы сумел это провести. Не все мне воевать. Я покажу этой сволочи, как надобно Кавказ устроить. Я кончу кампанию и вызову вас из Персии. Посидите там месяц. Я напишу Нессельроду. Вас заменят. Вы будете моим помощником.

... Да и эти мерзавцы - как вы их назвали? Французишки из Бордо. Плевал я на их брехню. Это все Нессельрода штучки и... ермоловские, - добавил он вдруг. - Они, разумеется, не могут планов моих понимать.

Он горько усмехнулся и вдруг подозрительно глянул.

- А я, благодетель мой граф, - сказал Грибоедов, оглядывая рыжие бачки и выпуклые глаза, как поле сражения, - имею к вам великую просьбу.

- Hein?-спросил Паскевич, насторожась.

- Хочу жениться до отъезда и не имею возможности испросить высочайшего разрешения в столь короткий срок. Будьте отцом родным.

- На ком же? -спросил Паскевич и высоко поднял брови, улыбнувшись.

Он по-светски поклонился Грибоедову, избегая его взгляда:

- Поздравляю вас.

Грибоедов вышел. Было очень темно, черно, и в черноте лагерь шевелился, мигали фонарики, тлели ночные разговоры, шепот, дымилась махорка... По холмам колебалось что-то, как редкий лес от ветра. Деревья? Всадники?

Граната решила сомнения. Это была конница, и она рассеялась.

И эта легкость, эта зыбкость встревожила Грибоедова.

Мальцов спал в палатке. Доктор хлопотал над чемоданом и сразу же попросил Грибоедова отпустить его: на десятой версте открылась чумная эпидемия, не хватало врачей. Доктор Мартиненго получил донесение.

 

14

 

Полковой квартирмейстер Херсонского полка, которым командовал начальник траншей полковник Иван Григорьевич Бурцев, был добряк.

Он любил своего арабского жеребца, как, верно, никогда не любил ни одной сговорчивой девы.

Кучером и конюхом у него поэтому был молодой цыган, который лучше понимал конский язык, чем русский. Жеребец ржал, цыган ржал, квартирмейстер посапывал сизым носом, глядя на них.

Цыган купал жеребца, и их тела в воде мало отличались по цвету: оба блестели, как мазью мазанные солнцем.

Конь храпел тихо и музыкально и, подняв кверху синие ноздри, плыл, цыган горланил носом и глоткой.

И у квартирмейстера ходил живот, когда он на них глядел.

Полк стоял лагерем в селении Джала. Офицеры жили в домах, лагерь был разбит за селением.

Когда в двух верстах от стоянки, за рекой, появился оборванный, кричащий цветом и сверкающий гортанью цыганский табор, когда стали заходить в полк цыганки с танцующими бедрами и тысячелетним изяществом лохмотьев, цыган стал пропадать. Он уходил купать коня, переплывал на другой берег и исчезал.

Квартирмейстер говорил:

- Пусть погуляет на травке.

Цыган гулял на травке, и под ним гуляли бледные бедра цыганского терпкого цвета. Однажды утром квартирмейстер не мог докричаться цыгана.

- Загулял, собака, - сказал он и пошел проведать своего жеребца.

Цыган лежал в конюшне, синий, с выкаченными глазами.

 

Он пошевелил рукой и застонал. Конь тихо бил ногой и мерно жевал овес. Квартирмейстер выскочил из конюшни и зачем-то запер ее.

Он сразу вспотел.

Потом, осторожно ступая, он разыскал денщика, велел нести веревки, отпер конюшню и приказал посадить цыгана на жеребца. Цыган мотался и мычал.

Денщик прикрутил его веревками к коню. Квартирмейстер, посапывая, вывел коня из конюшни и, все так же осторожно ступая, повел к реке. Он пустил его в воду.

Конь поплыл, похрапывая, а цыган мотался головой. Квартирмейстер стоял, согнувшись, и смотрел пустыми глазами. Конь переплыл реку и, тихонько пощипывая траву, стал уходить к табору, а цыган танцевал на нем каждым членом.

Когда он ушел из глаз, квартирмейстер вдруг заплакал и тихонько сказал:

- Конь какой. Пропало. Нужно гнать чуму.

Он пришел к себе, заперся и стал пить водку.

Назавтра квартирмейстер вышел и увидел, что денщик лежит, разметавшись, выкатив глаза и ничего не понимая.

Он отправил его в карантин.

Он дождался ночи. Ночью запихал в карманы по бутылке водки, вышел из дому, запер за собой дверь и ушел.

Он побродил, потом, постояв, толкнул какую-то дверь и вошел. На постели лежал незнакомый офицер и спал. Он не проснулся. Квартирмейстер скинул сюртук, снял рубашку, лег на пол посредине комнаты, вынул из кармана штоф кизлярки и стал молчаливо сосать. В промежутках он покуривал трубку.

Вскоре офицер проснулся. Увидев лежащего на полу незнакомого полуголого офицера, пьющего из бутылки водку, он подумал, что это ему снится, повернулся на другой бок и захрапел.

Квартирмейстер выпил штоф и на рассвете ушел, так и не принятый офицером за живое существо. Он накинул на себя сюртук, а рубашку забыл на полу.

Он скрылся, и больше его никто не видел ни в реальном, ни в каком другом виде.

Офицер, проснувшись и увидев пустой штоф и рубашку на полу, ничего не понимал.

Он был здоров и остался здоровым.

Прачка, жена музыканта, занимавшаяся стиркой для прокорма трех маленьких детей, жила с ним в землянке, тут же, в селении.

 

Девочка в это утро пришла к офицеру за бельем. Она подняла с полу рубашку. Офицер сказал, что она может взять ее себе. Вернувшись домой, в землянку, она заболела. Командир полка отдал приказ взять ее отца и мать в карантин, а девочку в гошпиталь.

Троих маленьких детей оставили в землянке, потому что карантин был переполнен. Карантинные балаганы, прикрытые соломой, кишели людьми, и там спали вповалку.

У землянки поставили часового. Селение опустело. Арбы заскрипели в разные стороны. Лохмотья, ведра, кувшины, пестрые одеяла, а среди них сидели злые и испуганные женщины и крикливые дети. Мужья молчаливо шагали рядом, и, высунув языки, терпеливо шли сзади собаки.

Темною ночью мать заболела в карантине. Она чувствовала жар, который плавил ее голову и нес ее тело.

Она как тень пробралась из карантина и как тень прошла сквозь цепь. Ночь была черная. Она шла вслепую, быстро и не останавливаясь, шла версту и две, как будто ветер гнал ее. Если бы она остановилась, она упала бы.

В голове у нее было темно и гудело, она ничего не понимала и не видела, но она прошла к землянке, к детям, перевалилась через порог и умерла.

Часовой смотрел, разинув рот, в окошко и видел труп матери и совершенно голых детей, которые молча жались в углу. Сойти с места и дать знать дежурному офицеру он не имел права. Дети выбежали наконец из землянки и с криками, уцепившись за часового, тряслись. Когда на рассвете пришли сменить часового, вызвали офицера. Он велел часовому, не прикасаясь ни к чему руками, шестом достать из землянки одеяло и прикрыть голых детей, которые тряслись, кричали и стучали зубами.

Часовой так и сделал.

Сменясь с караула, он в ту же ночь, в палатке, заболел. К рассвету заболела вся палатка.

Так в войско графа Паскевича пробралась чума.

 

15

 

- Сашка, друг мой, скажи мне, пожалуйста, отчего ты такой нечесаный, немытый?

- Я такой же, как все, Александр Сергеевич.

- Может быть, тебе война не нравится?

- Ничего хорошего в ней, в войне, и нету.

Молчание.

 

- И очень просто, что всех турок или там персиян тоже не перебьешь.

- Это ты сам надумал, Александр Дмитриевич? А отчего ты так блестишь? И чем от тебя пахнет?

- Я намазавшись деревянным маслом.

- Это зачем же?

- В той мысли, чтоб не заболеть чумой. Выпросил у доктора полпорциона.

- А доктор тоже намазался?

- Они намазали свою рубашку и вымылись уксусом четырех разбойников. Если вам желательно, могу достать.

- Достань, пожалуй.

- Потом курили трубку и кислоту. Сели с другим немцем на коней и поехали.

- Что же ты с ними не поехал?

- Их такое занятие. Я этого не могу.

- А так небось поехал бы?

- У меня статское занятие, Александр Сергеевич, у них чумное.

- А что ж ты на вылазку с Иван Сергеичем не поехал? Он ведь статский, а напросился на вылазку.

- Господину Мальцеву все это в новость. Они храбрые. Они стараются для форсы. А я должен оставаться при вас. Мало я пороху нюхал?

- Как так для форсы?

- Никакого интереса нет свой лоб под пули ставить. Да вы разве пустите. Смех один.

Молчание.

- Ты, пожалуйста, не воображай, что я тебя, такого голубчика, в Персию повезу. Я тебя в Москву отошлю.

- Зачем же, ваше превосходительство, вы меня сюда взяли?

Молчание.

- Сашка, что бы ты делал, если б получил вольную?

- Я б знал, что делать.

- Ну, а что именно?

- Я музыкантом бы стал.

- Но ведь ты играть не умеешь.

- Это не великое дело, можно выучиться.

- Ты думаешь, это так легко?

- Я бы, например, оженился бы на вдове, на лавошнице, и обучался бы музыке и пению.

- Какая ж это лавошница-вдова тебя взяла бы?

- С этой нацией можно обращаться. Они любят хоро- шее обхождение. Тоже говорить много не надо, а больше молчать. Это на них страх наводит. Они бы в лавке сидели, а я б дома играл бы.

- Ничего бы и не вышло.

- Там видно было бы.

Молчание.

- Надоело мне пение твое. Только я тебя теперь не отпущу. Поедем в Персию на два месяца.

Молчание.

- Тут, Александр Сергеевич, с час назад, как вы спали, приходили за вами от графа.

- Что ж ты мне раньше не сказал?

- Вы разговаривали-с. Адъютант приходил и велели прибыть на совещание.

- Ах ты, черт тебя возьми, дурень ты, дурень мазаный. Одеваться.

 

16

 

Паскевич сидел за картой. Начальник штаба Сакен был рыжий немец с бледно-голубыми глазами.

Петербургский гость Бутурлин, молодой "фазан", худой, как щепочка, молчал.

Доктор Мартиненго был худощав, стар, с хищным горбом, окостеневшим лицом, седыми, жесткими волосиками и фабренными, шершавыми усиками. Огромный кадык играл на его высохшей шее.

Ему бы кортик за пояс, и был бы он простым венецианским пиратом.

Полковник Эспехо был плешив, желт, с двумя подбородками, черные усы и неподвижные, грустные глаза были у полковника.

Корнет Абрамович стоял с видом готовности.

Бурцев смотрел на Паскевича.

- Совершенно согласен и подчиняюсь, граф, - сказал он.

- Вот, - сказал Паскевич. - Немедля выступить и идтить на соединение. Больных и сумнительных - в карантин. Доктору Мартыненге озаботиться о лазаретках. Идтить форсированным маршем.

Все это было решено уже две недели назад Бурцевым и Сакеном. Сакен молчал.

- Слушаю, - сказал почтительно Бурцов.

- Переписка наша с разбойниками короткая, - сказал Паскевич, - я Устимова послал сказать, чтобы сдавались.

 

Ответ, - он взял со стола клочок бумаги: - "Мы не ериванские, мы не карсские. Мы - ахалкалакские".

Паскевич посмотрел на всех. Эспехо и Абрамович улыбнулись.

- "У нас нет ни жен, ни детей, мы все, тысяча человек, решили умереть на стенах". Хвастовня. Итак, предлагаю для сносу сорока этих курятников бить в лоб. С того берегу речонки ставить батареи.

Он искоса взглянул на Бурцева.

- Согласны? -буркнул он.

- Совершенно согласен, ваше сиятельство, - снова ответил равнодушно и почтительно Бурцов.

Паскевич взглянул на Грибоедова.

Он опровергал "Journal des debats".

- Предполагаю, ваше сиятельство, во исполнение вашей мысли, - сказал Бурцов, - заложить большую рикошетную и демонтирную батарею на правом берегу Гардарчая для метания бомб и гранат в крепость, а на правом берегу - брешбатарею.

- Конечно, - сказал Паскевич, - а то какую же?

- Осмелюсь также предложить вашему сиятельству, как уже вами с успехом испытано, впереди левого фланга еще небольшие батареи по четыре мортиры.

- Считаю излишним, - сказал полковник Эспехо.

Паскевич задергал ногой.

- Я потому, что ваше сиятельство сами впервые обратили мое внимание на важность этого предложения, - сказал Бурцов и куснул усы.

- Полковник, - сказал Паскевич Эспехо, - я понимаю, что вы против этого. Разумеется, не стоит в воробьев из всех пушек палить. Но девиз мой: не люди, а ядра. Брить два раза чище. Вот почему я на этом всегда настаиваю.

- Слушаю, - сказал Эспехо.

Мартиненго спросил шепотом у Грибоедова:

- Здоровье госпожи Кастеллас?

- Доктор, каждодневно привозите мне рапорты. Лучше лишних в карантин. Пища осматриваться должна малейшая. На воду обратить внимание.

- Слушаюсь, - прошипел Мартиненго.

- Не задерживаю более. Полковник Бурцов, останьтесь.

Паскевич вздохнул и потянулся.

- План привезли? - спросил Паскевич.

Бурцов положил перед ним листок, на котором был закрашен голубой краской какой-то опрятный домик, а рядом черная клетка. Чертеж был довольно небрежный.

Паскевич взглянул в листок.

- Ну-ну, - сказал он подозрительно, - а... печи имеются?

- Все здесь, ваше сиятельство.

- Но это что же, черновой план?

- Да, предварительный.

- Ну-ну, - сказал снисходительно Паскевич, - Александр Сергеевич, подьте сюда. Здесь я полковнику дал план набросать по проекту Завилейского. Он стеклянные заводы хочет строить на акциях, только сумнительно. Он, кажется, недалек.

Грибоедов глянул на листок. Чертеж этот, план, был чистым издевательством.

- Я не знал об этом проекте, - сухо сказал он.

Бурцев смотрел серьезно и прямо в глаза Грибоедову.

- Вот какое дело, Иван Григорьевич, - сказал Паскевич и сделал губами подобие зевка, - тут вот проект Александр Сергеевич представил. Проект обширный. Я полагаю, заняться им следует. Вот вы возьмите и потолкуйте. Вы ведь адербиджанскими делами занимались уже несколько.

- По вашему приказанию, граф, - ответил Бурцев.

Он встал, и сразу рост его укоротился. У него была широкая грудь, широкие плечи и небольшие, как бы укороченные ноги.

- Возьмите, - ткнул в него бумагами Паскевич. - Мнение мое благоприятное. Более вас, господа, не задерживаю.

 

17

 

По Киеву шел молодой офицер. Лицо у него было белое, волосы зачесывались, как лавры, на виски. Он начинал полнеть, но походка его была легкая, уверенная. По эполетам он был подполковник. У маленького дома он остановился и постучал в дверь колотушкой, заменявшей звонок.

Отпер денщик, и сразу же из комнаты выбежал молоденький подпоручик. Они крепко поцеловались и вошли в комнату, где сидел Грибоедов и другой военный, широкоплечий, тоже молодой, полковник.

- Рад вас видеть, - сказал мягко молодой подполковник с лаврами на висках. - Человек от Михаила Петровича чуть не запоздал - я собирался в Тульчин. Иван Григорьевич, здравствуйте; жарко, - сказал он широкоплечему.

 

Грибоедов обрадовался мягкому голосу и изяществу.

- Я не мог проехать Киев, не повидав вас.

- А я хочу вас в Тульчин везти. Место зеленое, городишко забавный. Павел Иванович Пестель давно ищет с вами знакомства.

- Лестно мне ваше внимание, но жалею - тороплюсь.

- Александр Сергеевич, не благодарите, все мы как в изгнании, и так трудно истинного человека встретить. Вы и не знаете, что здесь вы виною больших военных беспорядков - все мои писаря вместо отношений переписывают ваше "Горе". Ждать, пока цензура пропустит, - состаришься.

Грибоедов улыбнулся.

- Авось дождусь вольного книгопечатания.

- И, конечно, первою его книгою будет ваша комедия народная, прямо русская.

- А сам Сергей Иванович только французские стихи пишет, - сказал подпоручик.

Подполковник порозовел и пальцем погрозил подпоручику.

- Вы относитесь безо всякого уважения к начальству, - сказал он, и все засмеялись. - Иван Григорьевич меня знает, а Александр Сергеевич может поверить. Итак, вы едете в Грузию? "Многих уже нет, а те странствуют далече". Видели вы Рылеева? Одоевского?

- Рылеев занят изданием альманахов карманных. Они имеют успех. У дам в особенности. Саша Одоевский - прелестный. Впрочем, вот вам от Рылеева письма и стихи.

Подполковник не распечатал пакета.

- Какого мнения вы, Александр Сергеевич, о проконсуле нашем, Цезаре Тифлисском?

- Notre Cesar est trop brutal .

Подполковник улыбнулся и стал серьезен. Рот у него был очерченный, девичий.

- Кавказ очень нас занимает. Он столько уже поэзии нашей дал, что невольно ждешь от этого края золотого все больше, больше.

Все придвинулись к Грибоедову, и он немножко смутился.

- Война, - сказал он и развел пальцами, - война с горцами, многое делается опрометчиво, с маху. Наш Цезарь - превосходный старик и ворчун, но от этих трехбунчужных пашей всегда ждешь внезапности.

 

Подполковник посмотрел быстро на подпоручика. Широкоплечий сидел молча и ни на кого не смотрел.

- Очень меня занимает его система, - сказал он вдруг. - Она чисто партизанская, как у Давыдова в двенадцатом году.

- Они друзья и кузены.

- Как там Якубович, - начал подполковник и вдруг смешался, густо зарозовел. - Простите, я хотел спросить, там ли он.

Он посмотрел на руку Грибоедова, простреленную на дуэли, и ее свело.

- Там.

Денщик принес чаю и вина.

Молодой подполковник и другой, широкоплечий, вышли вместе с Грибоедовым. Другой скоро откланялся. Они были одни. Они шли мимо кудрявых деревьев и слушали, как сторожа перекликаются колотушками.

Они говорили о Грузии.

Луна стояла, и политика как будто была из поэмы Пушкина - не из унылого "Пленника", а из "Фонтана"; она журчала, как звон подполковничьих шпор.

Они остановились.

-... И, может быть, если будет неудача, - тихо журчал подполковник, - мы придем к вам в гости, в вашу Грузию чудесную, и пойдем на Хиву, на Туркестан. И будет новая Сечь, в которой жить будем.

Они обнялись.

Луна стояла, луна приглашала в новые земли, цветущие.

 

Это все было ночью в июле 1825 года. Розовый подполковник был Сергей Иванович Муравьев-Апостол; совсем молодой подпоручик, у двери которого не было звонка, а была деревянная колотушка, был Михаил Петрович Бестужев-Рюмин; широкоплечий полковник, сказавший о партизанской системе, был Иван Григорьевич Бурцов, а Александр Сергеевич Грибоедов, недовольный войной, - был моложе.

Теперь от Ивана Григорьевича зависела судьба проекта, судьба Александра Сергеевича.

Кем же был Бурцов, Иван Григорьевич?

Был ли он южанин-бунтовщик вроде Пестеля, Павла Ивановича, у которого почерк был ясен и тонкая черта, перечеркивавшая t французское, была как нож гильотины? Или он был мечтатель-северянин, наподобие Рылеева, по- черк которого развевался, подобно его коку над лбом? Нет, он не был ни бунтовщиком, ни мечтателем.

Иван Григорьевич Бурцев был либерал. Умеренность была его религией.

Не всегда либералы бывали мягкотелы, не всегда щеки их отвисали и животы их были дряблы, - как то обыкновенно изображали позднейшие карикатуристы. Нет, они бывали также людьми с внезапными решительными движениями. Губы их бывали толсты, ноздри тонки, а голос гортанный. Они с бешенством проповедовали умеренность. И тогда их еще не звали либералами, а либералистами.

Когда на юге возникла мысль о неограниченной вольности, туда был отправлен для переговоров от умеренных северян человек вспыльчивый - Бурцев Иван Григорьевич. Бунт взглянул на пламенный либерализм российский холодными глазами Пестеля.

Тогда отложился юг от севера. Потом произошла известная стоянка российской истории на площади петербургского Сената. Холостая стоянка. И Бурцев Иван Григорьевич, просидев полгода в Бобруйской крепости, остался все тот же: честный, прямой, властолюбивый, заряженный свирепым лаем либералист российский, которого пуще огня боялся Паскевич. Только по вискам выступила солью седина и нос облупился под южным солнцем.

- А теперь садитесь, Александр Сергеевич. Мы с вами не виделись три года.

- Я не помню, Иван Григорьевич.

- Три года - три столетия.

Бурцев говорил тихо и оглядывал Грибоедова.

- "Многих уже нет, а те странствуют далече". Это мы все странствуем с вами.

- Разве вы там были? - спросил изумленный Грибоедов.

Шпоры, журчание, луна, Грузия.

Вот она, Грузия. Однако!

- Я тоже забыл все, - сказал Бурцев, - воюем, как видите... Давно я от России оторвался. Я иногда вспоминаю Петербург, но вдруг вижу, что это не Петербург, а Бобруйскую крепость вспоминаю или что-то другое, Москву, что ли.

- Москва изменилась. А Петербург все тот же. И Бобруйская крепость та же. Как я мог, однако, позабыть?

- Да ведь помнить горько. Вот так же и я. Как-то списал тогда стихи Сергея Ивановича для памяти, понравились мне. И ясно помнил. Стихов-то немного, всего строк восемь, десять. И вот остались только две строки:

 

Je passerai sur cette terre

Toujours reveur et solitaire... 

 

... solitaire - и дальше забыл. Никто не знает. Вы, кстати, может, знаете случайно?

- Нет, - сказал Грибоедов и удивился бурцовской болтливости.

Не то он давно людей не видал, не то оттягивал разговор.

- Да, - грустно говорил Бурцев, - да. Он во многом ошибался... А "Горе" ваше так и не напечатано?

- Цензура.

- Государя видели?

- Видел и говорил, - кивнул Грибоедов. - Он бодр.

- Да, - сказал Бурцев, - все говорят, что бодр, да, да. Итак, - сказал он, - нам нужно говорить с вами о проекте вашем.

Он подтянулся.

- Я ночь напролет его читал и две свечи сжег. Я читал его, как некогда Рейналя читал, и ничего более завлекательного по этой части, верно, уж не прочту.

И вот они оба подтянулись и стали отчасти: командир Херсонского полка, начальник траншей - и родственник Паскевича. Они говорили, сами того не замечая, громче.

- Идея компании торговой - поэма чудесная. Это новое государство, перед которым нынешняя Грузия - простая арба. Превосходно и завлекательно.

Так он говорил, должно быть, с Пестелем.

- Ваше мнение?

- Отрицательное, - сказал Бурцев.

И молчание.

- Это образец критики французской, - улыбнулся Грибоедов, - сначала: "Cette piece, pleine d'esprit", a потом: "Chute complete" .

- Я не критик и не литератор, - сказал грубо Бурцев, и жилы у него надулись на лбу, - я барабанная шкура, солдат.

Грибоедов стал подыматься.

Бурцев удержал его маленькой рукой.

- Не сердитесь.

И дождь сухо забарабанил в полотно, как голос председателя.

- В вашем проекте, в вашей "книге чертежа великого" все есть. Одного недостает

 

- Вы разрешите в диалоге нашем драматическом быть без реплик. Я должен, разумеется, спросить: чего?

- Сколько вам угодно. Людей.

- Ах, вы об этом, - зевнул Грибоедов, - печей недостает, как Иван Федорович давеча сказал. Мы достанем людей, дело не в этом.

- Вот, - сказал торжественно Бурцов, - ваша правда: дело не в этом. При упадке цен на имения вы крестьян в России даром купите.

Тут - предостережение дождя. Тут ход прямой и непонятный, тут человек другого века.

- АО людях для управления, так они найдутся. Вы вот воюете же у Ивана Федоровича. Есть еще честные люди.

- Мало. Но хорошо, - сказал Бурцов, - что же из вашего государства получится? Куда приведет оно? К аристокрации богатства, к новым порабощениям? Вы о цели думали?

- А вы, - закинул уже ногу на ногу и развалился Грибоедов, - вы в чертеже своем - не стеклянном, другом - вы о цели думали? Хотите, скажу вам, что у вас получилось бы.

- Что? - вдруг остановился Бурцов.

- То же, что и сейчас. Из-за мест свалка бы началась, из-за проектов. Павел Иванович Пестель Сибирь бы взял, благо там батюшка его сидел. И наворотил бы. И отделился бы. И войной противу вас пошел бы.

- Я прошу вас, я покорнейше прошу вас, - у Бурцева запрыгала губа, и он положил маленькую руку на стол. - У меня есть еще прямая честь. Я о мертвом неприятеле своем говорить не стану.

- Ага, - протянул Грибоедов с удовольствием, - ну а Кондратий Федорович был человек превосходный... человек восторженный...

Бурцов вдруг побледнел.

- Кондратий Федорович, вкупе с вами, мужика бы непременно освободил, литературою управлял бы...

Бурцов захохотал гортанно, лая. Он ткнул маленьким пальцем почти в грудь Грибоедову.

- Вот, - сказал он хрипло. - Договорились. Вот. А вы крестьян российских сюда бы нагнали, как скот, как негров, как преступников. На нездоровые места, из которых жители бегут в горы от жаров. Где ваши растения колониальные произрастают. Кош-шениль ваша. В скот, в рабов, в преступников мужиков русских обратить хотите. Не позволю!

 

Отвратительно! Стыдитесь! Тысячами - в яму! С детьми! С женщинами! И это вы "Горе от ума" создали!

Он кричал, бил воздух маленьким белым кулаком, брызгал слюною, вскочил с кресел.

Грибоедов тоже встал. Рот его растянулся, оскалился, как у легковесного борца, который ждет тяжелого товарища.

- А я не договорил, - сказал он почти спокойно. - Вы бы как мужика освободили? Вы бы хлопотали, а деньги бы плыли. Деньги бы плыли, - говорил он, любуясь на еще ходящие губы Бурцева, который не слушал его. - И сказали бы вы бедному мужику российскому: младшие братья...

Бурцов уже слушал, открыв толстые губы.

-... временно, только временно не угодно ли вам на барщине поработать? И Кондратий Федорович это назвал бы не крепостным уже состоянием, но добровольною обязанностью крестьянского сословия. И, верно, гимн бы написал.

Тогда Бурцов ощетинился, как кабан, крупные слезы запрыгали у него из глаз на усы. Лицо его почернело. Он стал подходить к Грибоедову.

- Я вызываю вас, - прокаркал он, - я вызываю вас за то, что вы имя... За то, что вы Кондратия...

Грибоедов положил длинные желтые пальцы на бурцовские ручки.

- Нету, - тихо сказал он. - Не буду драться с вами. Все равно. Считайте меня трусом.

И пальцы, простреленные на дуэли, свело у него.

Бурцов пил воду.

Он пил ее из кувшина, огромными глотками, красный кадык ходил у него, и он поставил на столик пустой кувшин.

- По той причине, что вы новую аристокрацию денежную создать хотите, что тысячи погибнут, - я буду всемерно проект ваш губить.

Голос его был хриповат.

- Губите, - лениво сказал Грибоедов.

Бурцов вдруг испугался. Он оглядывал в недоумении Грибоедова.

- Я погорячился, кажется, - пробормотал он, вытирая глаза. - У вас те же манеры, что у покойного... Павла Ивановича... и я вас совсем не знал. Помнил, но не знал. Но я не могу понять, чего вы добиваетесь? Что вам нужно?

Он ходил глазами по Грибоедову, как по крепости, неожиданно оказавшейся пустою. Дождь, протекавший сквозь полотно, падал в углу маленькими торопливыми каплями и все медленнее. Значит, он прошел.

 

Грибоедов изучал эти капли.

- А что вы скажете Паскевичу? - спросил он с интересом.

- Я ему скажу, что он, как занятый военными делами, не сможет заведовать и что его власть ограничится.

- Это умно, - похвалил Грибоедов.

Он стал подыматься.

Бурцев спросил у него тихо:

- Вы видели мою жену? Она здорова? Это ангел, для которого я еще живу.

Грибоедов вышел. Обломок луны, кривой, как ятаган, висел в черном небе.

... И может быть, в случае неудачи... Грузия чудесная... И будет новая Сечь, в которой жить будем...

... Негры... в яму... с детьми...

 

Je passerai sur cette terre

Toujours reveur et solitaire...

 

И ничего больше не сохранилось. Ушло, пропало.

 

18

 

Тут бормотанье, тут клекот, тут доктор, курносый, как сама смерть, тут страж в балахоне, курящий серной курильней, тут шлепанье туфель. Тут ни война, ни мир, ни болезнь, ни здоровье. Тут карантин.

Тут Александр Сергеевич разбил на три дня палатку.

Александр Сергеевич приказывает Сашке разгрузить все, что осталось, - вино и припасы.

Начинается карантинный пир.

Александр Сергеевич все похаживает по палатке, все усаживает людей за голый стол. Люди пьют и едят, пьют здоровье Александра Сергеевича.

Только чумной ветер мог свести их, только Александр Сергеевич мог усадить их рядом.

Полковника Эспехо, дравшегося за испанского Фердинанда, он усадил рядом с унтер-офицером Квартано, который, будучи полковником русской службы, дрался против Фердинанда и был за то, по возвращении в Россию, разжалован.

Семидесятилетнего рядового, графа Карвицкого он усадил рядом с корнетом Абрамовичем.

"Фазана" Бутурлина, штаб-ротмистра, - рядом с доктором Мартиненго. Мальцева - с доктором Аделунгом.

 

И Сашка прислуживал.

Почему они уселись в ряд?

А потому, что Александр Сергеевич Грибоедов, полномочный министр и шурин шефа, их усадил так.

И он подливает всем вина.

И он вежливо разговаривает со всеми.

Знает ли он власть вина?

Вина, которое губкою смывает беззаконный рисунок, намалеванный на лица?

Вероятно, знает.

Потому что, когда граф Карвицкий, откинувшись, начинает петь старую песню, он приходит в восторг.

 

Так Гекла сива

Снегем покрыва

Свое огнистэ печары...

 

Это очень нежная и очень громкая песня, которую певал назад лет тридцать рядовой Карвицкий в своем родовом поместье.

 

Вешх ма под лёдэм,

Зелена сподэм.

И вечнэ карми пожары...

 

И с тою беззаботностью, которою всегда отличаются польские мятежники, пьяный семидесятилетний рядовой уже тыкает корнету Абрамовичу, он уже сказал ему, грозя пальцем:

- Ты бендзешь висял на джеве, як тен Юда.

И корнет Абрамович, пошатываясь, встал, чтоб уйти из-за стола, но Александр Сергеевич жмет ему руку, смеется и говорит:

- О, куда вы? Пейте, корнет, бургонское. Мне нужно поговорить с вами.

А у испанцев идет тихий разговор, и Эспехо, отодвигаясь от стола, пьяный, как Альмавива в опере "Севильский цирюльник", - вдруг кричит Квартане:

- Изменник! Что ты выиграл под флагом Мина?

Фердинанд его расстрелял как собаку. Ты не смеешь говорить мне эти глупости!

И Квартано смеется, каркая, и Эспехо ползет под стол.

Мальцов целует доктора Аделунга взасос, а тот, достав платок, долго утирается.

И только старик Мартиненго, с крашеными усиками, с горбом пирата, пьет, как губка. Он молчит.

Потом он предлагает Бутурлину:

- Здоровье госпожи Кастеллас.

 

Бутурлин не слышит. Он смотрит в ужасе на солдат: Карвицкого и Квартане. Он еще не решил, уйти ли ему или наблюдать далее. Дело в том, что Паскевич отослал его с пустяшным приказанием, и неизвестно, получит ли он крест. Крест же можно получить разными способами. Например, путем благородного донесения.

Старый Мартиненго хватает его за руку и клекочет:

- Hein, hein, я предлагал пить за дама, ты молчал. Э, как зовется, фанданго, фазан.

И Бутурлин, тонкий, как тросточка, встает и, дрожа, бледный, подходит к Грибоедову:

- Александр Сергеевич, я требую объяснения.

Но Грибоедов занят тем, что ставит полковнику Эспехо под стол вино, рюмку и хлеб.

- Еким Михайлович, дон Лыско ди Плешивое, вы не погибли там?

Он делает это, как естествоиспытатель, производящий опыт.

Услышав Бутурлина, он встает наконец, слушает его и вежливо кланяется:

- Если вам здесь не показалось - можете уходить.

 

О, дзенкув збёры,

Пенкносци взоры,

Пане, крулёве, богине!

 

- A bas Ferdinand Septieme! 

- Здоровье госпожи Кастеллас. Фанданго! Фазан!

- Ты предал польское дело, собака!

- Пейте, голубчики! Пейте, дорогие испанцы! Доны, гранды и сеньоры, луженые рты, пейте!

- Вас просят какой-то немец.

Звезды были старые, как женщины после дурной ночи. Прямо стоял Александр Сергеевич перед незнакомым немцем с рыжими пышными усами.

- Excellenz , - сказал немец, - я бедный сектатор виртембергский. Мы высланы сюда. Сегодня кончаю я свой карантин. Я знаю, что вы едете в Персию.

- Что вам нужно? - тихо спросил Грибоедов.

- Мы веруем в пришествие Христа из Персии. И если вы, Excellenz, услышите о нем там, напишите мне об этом. Я прошу вас как бедный человек. Меня зовут Мейер.

 

Прямо стоял Александр Сергеевич перед бедным немцем с пышными рыжими усами.

Он сказал по-немецки очень серьезно:

- Дайте мне ваш адрес, господин Мейер, и если я встречу в Персии den lieben Gott , я скажу ему, чтоб он сам написал вам письмецо. Но знаете ли вы по-еврейски?

- Нет, - сказал немец, и усы его раздулись, как паруса.

- В таком случае я сильно сомневаюсь, что der liebe Gott знает по-немецки. Вы, верно, не поймете друг друга.

И немец пошел прочь мерным шагом.

Грибоедов вернулся в палатку.

 

Нех за честь ваше,

Пэлнёнць, те чаше...

 

- Evviva Florenzia la bella! 

- Ты не поляк, ты татарин, ты предал знамена народовы !

- За здоровье госпожи Кастеллас!

 

19

 

Болезнь бродила по телу, она еще не выбрала места и названия.

Он стоял в полупустой комнате, которая, как женщина, ждала его возвращения. Стоял, расставив ноги, и чувствовал слабость в ногах и теле, которая клонила к полу. Сашка возился в коридоре, потом вошел, что-то сделал, повернулся и ушел.

Было очень рано, и никаких звуков, кроме этих, не слышно было.

- Я влез в неоплатные долги, - сказал Грибоедов, советуясь мутными глазами с мебелью, - фельдфебель Левашов меня допрашивал и теперь говорит со мной снисходительно, Ермолов дал мне время на сожжение бумаг и презирает меня, Паскевич освободил меня и стал мой благодетель. А Бурцов попрекает меня моим "Горем".

Он спустился по лестнице и пошел довольно ровно к улице, где жила Нина. На перекрестке он вдруг остановился и, не раздумывая, повернул к дому генерал-губернатора.

Он ничего не сказал испуганному лакею, оттолкнул его и вошел в кабинет. Там никого не было. Тогда он прошел

 Да здравствует прекрасная Флоренция (ит.). в столовую залу, налил себе из хрустального карафина воды и выпил.

- Теплая, какая гадость, - сказал он с отвращением. Он двинулся в спальную.

Громадная госпожа Кастеллас натягивала на ногу чистой бронзы чулок и возилась с громадной подвязкой. Он посмотрел на нее задумчиво.

Потом она закричала низким голосом, и откуда-то скатился, выпрыгнул в халате генерал.

Он потащил Грибоедова за рукав, дотащил его до кабинета, и бросил в кресла.

Он был испуган, и нос у него был сизый.

- Вы... больны?

Он вскочил, принес стаканчик с желтой жидкостью.

- Выпейте.

Отмахнувшись от генеральских рук, которые все хлопотали, Грибоедов сказал ему:

- Предупреждаю вас, что готовится ревизия, по безымянному доносу.

Генерал откинулся назад корпусом, и халат разлетелся в обе стороны.

- Хотите верьте, хотите нет, - сказал он дрожащим голосом, - но не боюсь. Пусть приходят, черт возьми, а я всегда скажу: пожалуйста. Вам же, Александр Сергеевич, как человеку, как поэту, как душе русской, объявляю, если хотите, свою солдатскую благодарность. Выпейте, голубчик. Это не вино, это состав... состав...

Он хлопнул в ладоши и звякнул в колокольчик. Вошел вестовой.

Генерал оглядел его подозрительно:

- Ты... употребил?

- Никак нет, ваше высокопревосходительство.

- А я говорю, что употребил.

- Слушаю, ваше высокопревосходительство.

- Карету для его превосходительства.

- Слушаю, ваше высокопревосходительство.

- Хотите верьте, хотите нет, но они все пьяницы, - сказал генерал. Руки его дрожали.

- Вы... приготовьтесь, генерал, - сказал серьезно Грибоедов и лязгнул зубами.

Генерал прошелся по кабинету так, словно на туфлях его были шпоры.

- Александр Сергеевич, человек души прямой, как я и вы, - никогда не приуготовляется. Хотите не верьте, но перед вами я нараспашку. Могут придраться. Могут. Нынче век такой, придирчивость в крови. Но вы думаете, я испугался? Нет, я не испугался. Просто, если хотите знать, по летнему времени ошибусь бокалом, а если зимою, пожалуйста: выеду без белья, в одном мундире под вьюгу. "Лучше убиту быть, нежли полонену". Вот как в наше время разумели. И последнее мое помышление будет-с: Россия. А предпоследнее: человек души высокой, поэт и... друг - Александр Сергеевич.

Генерал был в восторге.

Он подбежал к Грибоедову и чмокнул его в лоб.

Потом убежал и вернулся в сюртуке.

Он взял под руку Грибоедова, бережно, как драгоценность, вынул его из кресла, свел вниз и сам распахнул двери.

Карета... карета... Тифлис просыпался. Небо слишком синее, а улицы - жаркие.

Он опять стоял посредине комнаты и ежился. Сесть он боялся.

Сашка вошел и объявил:

- Господин губернатор.

Завилейский весело протянул обе руки.

- Зачем вы это сделали, - спросил Грибоедов Завилейского, не замечая открытых объятий, покачиваясь и морща лицо от боли, - это гадко.

Он был похож на пьяного. Завилейский внимательно на него смотрел.

- Он всем мешает, - сказал он негромко, - вы многого о нем не знаете, Александр Сергеевич.

Грибоедов забыл о нем. Он покачивался. Завилейский пожал плечами и ушел, недоумевая.

Грибоедов опустился на пол.

Так он сидел, смотрел вызывающим взглядом на стулья и дрожал.

Вошел Сашка и увидел его на полу.

- Вот, Александр Сергеевич, - сказал он и заплакал, - вот вы не мазались деревянным маслом, что ж теперь будет, - утер он нос кулаком, - когда вы совсем больной.

- Ага, Сашенька, - сказал ему с полу Грибоедов и тоже заплакал, - ага, ты не чистил мне платья, ты не ваксил мне сапог...

Тут - постель, холодная и белая, как легкий снег.

И болезнь укрыла его с головой.

 

 

20

 

Ему причудилось:

Отец его, Сергей Иванович, бродит широкой, сгорбленной спиной по детской комнате. Он в халате, халат висит, он его подбирает одной рукой. Короткие ножки отца чуть видны из-под длинного халата. Грибоедов внимательно смотрел на эту широкую спину, которая была его отцом. Отец сейчас слонялся по детской комнате и искал чего-то.

- Папенька глупые, - это сказала вечером горничная девушка.

Он почувствовал вдруг, что любит эту широкую спину и небольшого человека, что ему все время его недоставало, и очень приятно, что он неторопливо бродит по его комнате.

Отец, спиною к нему, подходил к горке с игрушками, поднимал их и заглядывал за них. Упало коричневое пасхальное яичко и не разбилось. Он выдвинул ящичек красного дерева и, отклонившись, заглянул.

Тут ввернулась маменька, Настасья Федоровна.

Настасья Федоровна вертелась вокруг папеньки, увивалась, маленькими хитростями она хотела его отвлечь, чтобы он не делал того, что делает. Но отец, не обращая на нее никакого внимания, как будто ее и не было, все ходил по углам, притыкался к столам, выдвигал ящики, медленно смотрел в них. Он наклонился под стол и заглянул туда.

- Странно, -сказал он серьезно, - где же Александр?

- Но Алексаша, но Алексаша, - вилась Настасья Федоровна, - здесь нет Алексаши.

На отцовском халате висела кисточка на длинном шнурке, и она волочилась по полу, как игрушка.

Тогда отец, поддерживая халат, все так же медленно повернулся в ту сторону, где лежал Грибоедов.

У него были круглые морщины на лбу и маленькие удивленные глаза. Он стал подходить к постели, на которой лежал и смотрел Грибоедов, и стала видна небольшая, белая, прекрасная ручка отца. Отец отогнул одеяло и посмотрел на простыни.

- Странно, где же Александр? - сказал он и отошел от постели.

И Грибоедов заплакал, закричал тонким голосом, он понял, что не существует.

- Лихорадка в высшей степени, но может быть, может быть... и чума, - сказал тихо доктор Аделунг и покрыл его одеялом.

Елиза попятилась к двери.

 

 

21

 

Фаддей ехал на извозчике и поглядывал по обеим сторонам Невского проспекта.

Наконец он увидел знакомого. По Невскому шел Петя Каратыгин. Он остановил извозчика и помахал ему. Петя, однако, не подходил. С некоторых пор он чувствовал свое значение. Водевиль его ставился на Большом театре.

- Подумаешь, - сказал Фаддей, - фанаберия и фордыбачество такое, что боже оборони.

Он слез с извозчика и велел подождать.

- Петр Андреевич, знаешь новость: Александр Сергеевич женится. Как же, как же, на княжне, на Чавчавадзевой. Красавица писаная, получил известие.

Он сел на извозчика и поехал дальше.

Петя Каратыгин посмотрел с удивлением ему вслед, и Фаддей, заверяя, опять помахал ему ручкой. Петя шел по Невскому проспекту и не знал, что ему делать с новостью.

Наконец у Мойки он встретил своего старого товарища, Григорьева 2-го, выжигу и пьяницу, который раньше ему покровительствовал.

- Знаешь новость? - сказал он. - Грибоедов-то женится на княжне Цицадзовой. Губа не дура. Ей-богу, только что получил письмо.

Григорьев 2-й зашел в кофейню Лоредо и съел два пирожка. Увидев знакомого кавалергарда, он спросил:

- Что тебя, братец, не видно? Маршируешь все?

- Да нет, так, - сказал что-то такое кавалергард.

- То-то, что так. А ты слыхал, Грибоедов женится? Только что из первых рук. На княжне Цициановой.

Кавалергард пошел, бряцая шпорами, и окликнул молодого офицера:

- Ты куда?

- В Летний.

- Я с тобой. Ты, кажется, родственник Цициановым?

Тетка офицера была свойственницей старой княгине Цициановой, жившей в Москве.

- Ну?

- Грибоедов женится на Цициановой.

- А!

Молодой Родофиникин остановился с офицерами и тоже узнал о Цициановой. Вечером Фаддей в театре подошел к Катеньке Телешовой, поцеловал ручку и сообщил.

- Знаю уже, - сказала Катя сурово, - слыхала. Пусть женится. Я ему счастья желаю.

 

Надулась и повернула Фаддею такие плечи, что ему захотелось их поцеловать.

Вечером же старый Родофиникин сообщил Нессельроду, что следует немедля послать высочайшее повеление Грибоедову ехать в Персию. Нессельрод согласился. Сели играть в бостон.

Ночью, когда Фаддей вернулся домой и хотел рассказать Леночке, она лежала носом к стене и, казалось бы, спала. Он покашлял, повздыхал и, когда она обернулась, рассказал ей.

Но она не спала и сказала даже с некоторым негодованием.

- Ты ничего не понимаешь. Александр Сергеевич не создан для семейной жизни. Das ist doch unmoglich. Это завяжет его, и он больше не будет писать комедию.

- Ну да, завяжет, - сказал Фаддей, немного смутясь, - не на того наскочила. Он такую еще штуку напишет, что...

Фаддей посмотрел испуганными глазами.

- Вот что он напишет. А не комедию.

Потом, стаскивая сапоги, он сказал примирительно:

- Говорят, Пушкин на Кавказ просился. За вдохновением. Или в картишки поиграть. В долгах по горло сидит. Только нашего не перешибет, шалишь. Про фонтаны во второй раз не напишешь. Баста.

Но когда он влез под одеяло и простер свои руки к Леночке, оказалось, что она уже спит мертвым сном и холодна, как статуя в Летнем саду.

 

22

 

Голову ломит с похмелья так, что ноги не держат.

"Заболею", - думает Грибоедов.

Стоят они на снегу, на поле, вдвоем с чужим офицером.

"Якубович, нелегкая принесла. Ведь он на каторге".

А двое стоят поодаль, в снегу, в одних сюртуках, и им холодно. Белобрысый - это Вася, смешная персона.

"И зачем я их вытащил сюда, когда я болен".

И все они целятся без конца, тоска такая.

"Стреляйте же!"

Ни выстрела, ни дыма, но Вася упал.

"Хорошо".

Хорошо, потому что можно будет сейчас домой, напиться горячего чаю - и лечь - и спать.

Тут его Якубович толкнул в локоть.

И как пуля выскочил Александр Сергеевич.

 

Белобрысый лежит смирно, а он пляшет над ним, поет ему песню. Песня старая, как Москва, песня старорусских блудников на кружале. Он приплясывает:

- Эх ты репка, ты матушка моя.

- Вот тебе, Вася, и репка.

Он поет, он безобразничает и зорко в то же время смотрит на студень глаз: куда его припрятать?

- В прорубь, - говорит он тихо и деловито.

- В лес? - говорит он белобрысому мертвецу. - А, Вася?

Он волочит его за рукава, в которых болтаются руки. И белобрысый смотрит на него.

- Ай, - говорит вдруг бесстыдно белобрысый (не ай, а: ать), - мне щекотно. Куда ты меня, дурак, тащишь?

Он жеманничает.

Грибоедов прячет его неумело, и все видят.

- Вот так так! Вот так так!

- Проюрдонил! Проюлил!

- Недосмотр какой!

- Слово и дело! Вяжите меня! Пардону прошу! Только в постель уложите, только чаем напойте, только его схороните, белобрысого Васю, треклятого.

- А я увернусь, - сказал вдруг громко Грибоедов.

Он хотел перекреститься - рука не шла.

 

В ноябре 1817 года состоялась дуэль Васи Шереметева с графом Завадовским и должна была состояться дуэль Якубовича с Грибоедовым. Шереметев был убит. Дуэль была из-за танцовщицы Истоминой. В Петербурге говорили, что стравил всех Грибоедов, который сосводничал Завадовскому Истомину. После этого он уехал в Грузию.

Дуэль Якубовича с Грибоедовым состоялась уже позже, на Кавказе, и Якубович прострелил ему руку.

 

23

 

Совмещение нескольких профессий никогда не обходится даром. Доктор Аделунг заподозрил чуму.

Поэтому Елиза, забаррикадировав свою дверь, отдала приказание искать доктора Макниля, который еще был в Тифлисе. Макниль велел поставить пиявки и на атаки Аделунга отвечал равнодушно, мычанием. Назавтра он выехал в Тебриз, к посланнику Макдональду.

 

Нине ничего не сказали, но на третий день она прибежала, небрежно одетая, простоволосая, и поэтому более молодая и прекрасная, чем всегда. Она осталась у постели Грибоедова.

 

24

 

И он очнулся.

Стояла ночь. На всем протяжении России и Кавказа стояла бесприютная, одичалая, перепончатая ночь.

Нессельрод спал в своей постели, завернув, как голошеий петух, оголтелый клюв в одеяло.

Ровно дышал в тонком английском белье сухопарый Макдональд, обнимая упругую, как струна, супругу.

Усталая от прыжков, без мыслей, спала в Петербурге, раскинувшись, Катя.

Пушкин бодрыми маленькими шажками прыгал по кабинету, как обезьяна в пустыне, и присматривался к книгам на полке.

Храпел в Тифлисе, неподалеку, генерал Сипягин, свистя по-детски носом.

Чумные, выкатив глаза, задыхались в отравленных хижинах под Гумри.

И все были бездомны.

Не было власти на земле.

Герцог Веллингтон и Сент-Джемсский кабинет в полном составе задыхались в подушках.

Дышал белой плоской грудью Николай.

Они притворялись властью.

И спал за звездами, в тяжелых окладах, далекий, необычайно хитрый император императоров, митрополит митрополитов - бог. Он посылал болезни, поражения и победы, и в этом не было ни справедливости, ни разума, как в действиях генерала Паскевича.

Не было старших на земле, не было третьих, никто не бодрствовал над ними.

Некому было сказать:

- Спите. Я не сплю за вас.

Чумные дети тонко стонали под Гумри, и пил в карантине десятую рюмку водки безродный итальянец Мартиненго.

Преступление, которое он совершил десять лет назад и искупал его десять лет трудами и бедствиями, - совершилось вчера. Он не увернулся.

Потому что не было власти на земле и время сдвигалось.

Тогда-то Грибоедов завыл жалобно, как собака.

 

Тогда-то полномочный министр, облеченный властью, вцепился в белую, поросшую пушком, девичью руку, как будто в ней одной было спасение, как будто она одна, рука в пушке, могла все восстановить, спрятать, указать.

Как будто она была властью.

 

25

 

С этой ночи выздоровление пошло быстрым ходом.

С этой ночи Грибоедов успокоился.

Через три дня пришло высочайшее повеление покинуть Тифлис. Он встал еще нездоровый. Он был не весел, не темен, он был спокоен. На окружающих он производил впечатление человека вдруг постаревшего и задумчивого.

Пятнадцатого августа был взят Ахалцых.

Двадцать второго августа вечером их с Ниной венчали в Сионском соборе. И только во время венчания стало ему грустно, тошно, и он обронил свое венчальное кольцо.

Но кольцо быстро подняли и не дали ходу бабьим толкам. Очевидцы утверждали, что это обстоятельство, однако же, произвело впечатление на Грибоедова.

Назавтра Грибоедов сидел уже за бумагами и писал отношения.

В воскресенье 22 августа генерал Сипягин дал бал в честь Грибоедова.

Генерал с откинутой назад головой открыл этот бал польским, в паре с Ниной.

И Грибоедов улыбнулся ему.

Девятого сентября Грибоедов вышел прямой, в раззолоченном мундире и треуголке, на крыльцо. Нина ждала его. Суетилась княгиня Саломе.

Стояли повозки, кареты.

Его окружил почетный конвой.

Абуль-Касим-хан подошел к нему в шитом золотом халате и низко склонился:

- Bon voyage, votre Excellence, notre cher et estime Vazir-Mouchtar.

Грибоедов сел в карету.

Так стал он - Вазир-Мухтаром.

Читать далее>>



 
© 2008, Все права защищены